XXV. Бегулес и махлейкес

Еще до начала шахриса зала бейс-такнесета к удивлению членов кагала оказалась почти полна вовсе не по-будничному, да и во время самого богомоления разный ­еврейский люд продолжал наполнять ее все более и более. Во всех присутствовавших там замечалось сильное возбуждение, взрывы которого пока еще сдерживались только уважением к самому акту богомоления; но разные многозначительные взгляды и улыбки, кивки, перемигивания и перешептывания среди лиц этой публики показывали, что нервно подвижная семитская натура еле перемогает себя и ждет не дождется момента, когда, наконец, можно будет сбросить с себя узду обязательной сдержанности. Ожидалось в некотором роде генеральное сражение между двумя лагерями, созданными вчерашним случаем. Одни из публики, подстрекаемые зудом семитского любопытства, пришли сюда лишь за тем, чтобы посмотреть, что и как будет и чем кончится; большинство же явилось с целью принять живейшее участие в борьбе двух партий. Все члены кагала были налицо, и по их озабоченным, недовольным и кислым физиономиям можно было догадываться, что они чувствуют себя не совсем-то хорошо. Особенно было досадно им это необычное стечение публики, которое одно уже само по себе ясно показывало, что вчерашнее словесное распоряжение ав-бейс-дина1 не сохранилось в тайне и что противники их, узнав о нем заблаговременно, успели предупредить его.

Но принять против всей этой публики крутые меры, выгнать ее по-вчерашнему члены кагала сегодня уже не отваживались: это могло бы только породить еще новых недовольных, озлобить большинство, создать новых противников, которые, имея в виду вчерашний опыт, сегодня, ­пожалуй, оказали бы шамешам и шотрам более серьезное сопротивление. Кагал опасался кровавой свалки и драки в стенах самой синагоги. Но как ни неприятно было присутствие лишней публики, ­удалять ее казалось ему тем более неполитичным, что вместе с противниками пришлось бы удалить и своих сторонников, а кагал нуждался в их поддержке, потому что ему нужно было во что бы то ни стало оправдать себя перед всей общиной. Но он рассчитывал сделать это иначе: он думал, что ему удастся обсудить свое положение келейно, в закрытом заседании, и затем уже опубликовать особым манифестом во всеобщее сведение объяснение всех мотивов своих действий согласно с подходящими статьями и пунктами талмудических постановлений. Увы! Эта надежда, по-видимому, оказывалась тщетной.

Между присутствующими замечалось немалое число сторонников Иссахар Бера, как заведомых, так и предполагаемых: много членов братства «Хевро», еще больше разных хасидов, но самого Иссахара еще не было. Он явился только в конце богомоления и не без труда протискался вперед к ступеням амвона, с высоты которого обыкновенно раздается слово проповедника. Появление его, видимо, произвело известное впечатление, как между членами кагала, так и в публике, где сейчас же прошла колеблющаяся волна общего движения вперед и пробежал легкий гул сдержанного полушепота. Почти каждый приподымался на цыпочки и вытягивал шею, чтобы получше разглядеть предмет всеобщего внимания и любопытства. С появлением его напряженное ожидание толпы дошло до крайней степени нервности и нетерпения.

Но вот, едва закончилось богомоление, как Иссахар Бер быстро взбежал на амвон и, простерев к народу руки, зычно воскликнул:

— Бней Изроель! — Дети Израиля! Братья мои! К вам мое слово! Прошу внимания!

В народе тотчас же обнаружилось сильное движение и пошел гул возбужденного говора. Кто-то из членов кагала крикнул: «Что за самовольство?!.. Долой с амвона! Снять его!» — и шотры с мешуресами уже бросились было исполнять это приказание, как вдруг толпа сторонников Иссахара быстро бросилась вперед, с гвалтом оттеснила шотров и стала живой стеной между амвоном и остальной залой, готовая защищать своего вожака от всяких покушений. У многих из этой толпы виднелись в руках даже кастеты и торчавшие из-под рукава безмены и медные пестики от кухонных ступок, — на случай, если бы шотры по-вчерашнему вздумали пустить в ход свои треххвостки и «жезлы Аароновы».

— Шша!.. Тише вы!.. Слушайте!.. Дайте благочестивому мужу сказать свое слово! — раздавались убеждающие возгласы в разных концах залы, тогда как другие, махая руками, кричали: «Не надо!.. Не хотим!.. Долой его!

В таком положении прошло несколько минут. Общее волнение и гул голосов не унимались. Тогда торжественно и важно поднялся на биму сам ав-бейс-дин, высокомудрый раввин Борух Натансон и высоко поднял вверх правую руку, в знак того, что хочет говорить к народу. Вслед за своим председателем поднялись на биму2 один за другим и все ­остальные члены кагала. Говор между тем ввиду поднятой раввинской руки наполовину стал тише, и раввин, собрав все силы своего старческого голоса, сказал:

— Успокойтесь и слушайте!.. Пусть этот человек на амвоне скажет все, что имеет сказать! Не будем мешать ему!

Такой ловкий прием, менее всего ожидавшийся от представителя обвиняемой стороны, поразил толпу всеобщим удивлением и многих из числа безразличных людей даже расположил в его пользу: во-первых, это-де в высшей степени беспристрастно и великодушно, а во-вторых, значит, кагал не боится и, должно быть, стоит на твердой почве, если так смело решается дать вперед столько шансов своему обвинителю. После этого волнение мало-помалу улеглось, и когда, наконец, водворилась достаточная тишина, Иссахар Бер начал сразу весьма патетическим ораторским приемом:

— Я оглушен общим ропотом против неслыханного, небывалого нарушения святости субботы, и кем же? — Теми, кто наиболее строго и точно обязан блюсти ее!.. О, горе, горе Израилю!.. Этот величайший из великих грехов может на целые тысячелетия отдалить геула,3 даже совсем отвратить от Израиля лицо Господа — Гашем йисборейх!4 Талмуд учит нас, что кто нарушает публично субботние обряды, тот считается, как аким.5 Или забыли это вы, — вы, члены пречистого кагала?! Скажите, что сделали вы вчера, во имя кого и чего решились вы взять такой ужасный грех, не только на свои души, но навести его черную тень и на других, на всю нашу злополучную общину, которая в силу вашего херима была принуждена совершать вчера куплю и продажу, брать деньги, писать документы, испытывать соблазн и смятение духа вместо того, чтобы пребывать в светло-радостном спокойствии и молитве?.. Что случилось такого особенного, из-за чего вы посягнули на это страшное преступление? Что какая-то девка со своим любовником сбежала в монастырь?.. Только-то??. Отчего же вы раньше никогда не подымали такого гвалта, когда другие девки сбегали? — А ведь такие случаи бывали. — Отчего вы тогда не принимали и сотой доли тех мер, что вчера, несмотря даже на то, что такие побеги к ленухрим6 случались и в будни?.. Да, я понимаю, — это все оттого, что то были девки простые, плебейских или бедных семей, а тут вдруг объявилась девка-аристократка, внучка известного гвира, родовитого богача-миллионера. Поэтому? Да?.. Небось, сбеги моя дочь — хас вешолаум!7 — вы бы и пальца о палец не ударили, чтобы спасти ее, а тут вдруг и самую субботу даже нашли возможным нарушить! Почему так? — Отвечайте!.. Молчите?.. Ну, так я отвечу за вас. Потому что вы — презренные холопы, Хамы нечестивые, надругавшиеся над отцом своим Ноахом в лице всего еврейства настоящего, прошедшего и будущего! Оттого, что вы не евреи, не слуги Господа и народа избранного, а слуги Ваала, пресмыкатели перед тельцом златым — вот вы кто, нечестивцы! Акимы вы, гойи!.. Поэтому и суббота для вас ничто; вы ее и за ломаный шелег продать готовы. Господи, Боже наш, Бог Израилев! И это наши избранники, — Ты видишь их, — наши «представители», наши «лучшие люди»!.. Ха, ха, ха!.. Позор… позор!.. Душа моя покрыта пеплом скорби… И Ты, о Господи, сносишь еще в долготерпении Своем их присутствие в этом месте?! И Ты не сотрешь их с лица земли ударом Твоего громоносного гнева?! О, ад-моссай, ад-моссай, — доколе еще сносить нам такое нечестие, такое попрание святого Твоего закона, такое поругание священнейших установлений вождя и пророка нашего Мойше — олов гашалом8 — и всех отеческих заветов!.. Плачь, Израиль, сокрушайся, рви на себе одежду скорби, посыпь главу свою пеплом и возгорись праведным гневом — ты никогда еще не был посрамлен и оскорблен более, чем ныне. Шилхен Урих9 глава 72-я, гласит, что суббота столь же важна, сколько все заповеди Божьи вместе взятые, и что поэтому кто соблюдает субботу как следует, тому воздастся за это, как бы за выполнение всего закона; кто же нарушает правила субботы, тот поступает как отступник от всего закона. На основании сего объявляю вас, весь Совет Украинского кагала в полном его составе — мойхалым шаббес, нарушителями и осквернителями субботы, отступниками от святого закона еврейского, и торжественно, во всеуслышание заявляю вам, что отныне ни единый честный и богобоязненный человек, не только нашей, но и никакой общины не может признавать вас кагалом, и не будет более повиноваться никаким вашим постановлениям. Долой с бимы, богоотступники! Вон отсюда, нечестивцы!

— Вон! Вон!.. Не признаем вас больше! — раздались вдруг горячие крики в толпе сторонников Иссахара. — Вон! Долой!.. Собрать асифа!.. Асифа!.. Пусть назначает новые выборы!

Опять поднялся общий гам, и пошла сумятица, и снова поднял вверх свою руку Борух Натансон. Но теперь унять толпу оказалось гораздо труднее, тем более, что и на многих сторонников кагала речь Иссахара навела раздумье и сомнения в законности действий Совета. Иссахар торжествовал и считал уже свою битву выигранной. Одни кричали за него, другие против, но последние были уже в меньшинстве, и дело ежеминутно грозило дойти до общей свалки. Еврейские «бегулес» и «махлейкес» — то есть смуты и раздоры, казалось, достигли полного разгара. Тщетно раздавались с бимы громкие удары кожаной хлопушки, чтобы возбудить внимание толпы; тщетно шамеши и шотры молили эту возбужденную толпу успокоиться хоть на время и выслушать оправдания и доводы другой стороны… Наконец-то, после долгих усилий, ав-бейс-дину удалось восстановить спокойствие настолько, что стало возможно держать к собранию слово.

— Вы требуете асифа? — начал Борух Натансон. — Хорошо, будь по-вашему, мы соберем его. Но прежде во имя справедливости и беспристрастия вы должны выслушать и нас, как мы слушали вашего витию. Он сказал все, что ему хотелось, и Совет пречистого кагала, сильный сознанием своей правоты, не только не прервал его ни разу, но с кротостью и смирением подобающими чистой совести имел терпение выслушать до конца все неслыханные оскорбления и поносные ругательства этого человека. Опираясь на Талмуд, человек этот говорит, будто кагал нарушил субботу. Это неправда. Тот же Талмуд и великие учителя наши, Маймонид и другие свидетельствуют иное…

— Хасиды не признают Маймонида, — резко перебил оратора Иссахар Бер. — По уставу хасидов, мудрования его считаются под запретом, и ссылки на него для нас не обязательны.10

— Когда хасидам на руку, они его признают, когда же нет — отвергают, мы это знаем. Но хасиды не суть еще все еврейство, — спокойно возразил ему раввин! — Еврейство признает его. Мы же стоим на твердой почве еврейства, а не на зыбкой поверхности той или другой партии. Итак, раббосай, — продолжал он, — великие учители еврейства свидетельствуют иное. Пусть тот, кто знаком с Талмудом, заглянет в трактат «Иума», в трактаты Маймонида о субботе и запрещениях, и он найдет там ясное толкование, что никакая работа не возбраняется в день субботний, когда есть секонас-нефошос — опасность жизни или опасность для души еврейской. В субботу разрешается помогать больному, тушить пожар, сражаться против врагов отечества и т.д. Гаоны11 наши говорят: «Суббота, как и другие заповеди, преступаются, если только соблюдение оных может стоить нам или другим жизни» и «Тот достоин хвалы, кто, преступая субботу, спешит на помощь находящимся в опасности». В подлежащем случае имеются налицо все данные, чтобы не только оправдать нарушение субботы, но и заслужить хвалу за это».

Среди хасидов раздались насмешливые и негодующие возгласы протеста.

— Позвольте, не торопитесь с вашими возгласами! — спокойно остановил их раввин. — Здесь была явная опасность и для жизни, и для души еврейской. В этом случае чуть не лишилась жизни достопочтенная фрау Сарра, супруга досточтимого реб Соломона Бендавида, да и сам он был на краю той же опасности.

— Это дело доктора, а не ваше. Доктор и подал ей помощь, — грубо перебил раввина Иссахар Бер.

— Талмуд не понимает секонас-нефошос так узко, как угодно этому человеку, — продолжал Борух Натансон с тою же замечательною выдержкой хладнокровия. — Талмуд, к счастью для евреев, разумеет опасность не только физическую, для тела, но и моральную, для души. А разве нет такой опасности, когда живая, Богом вдохнутая еврейская душа готова погибнуть для еврейства, для нашей святой религии и обратиться в нечестие, в конечную гибель? Во что же мы ценили бы тогда это дыхание Божие?!.. Разве не должны все мы всемерно стремиться спасти ее, удержать на краю пропасти, сохранить ее для еврейства?.. Если мы молимся и читаем особый кадеш12 за души наших усопших, дабы облегчить им поднятие хотя бы на одну ступень из мрака кафакала13 ко свету престола Господня, то как же было допустить погибель души живого существа человеческого, души еще не пропавшей, не осужденной, а только стремящейся в преисподнюю, к нравственному самоубийству?.. Душа этой несчастной девушки — заблудшая душа, стоящая на пути потемнения рассудка. Это — то же помешательство, сумасшествие или, как говорят ныне, невменяемый аффект страсти. Ну, а сумасшествие — болезнь, вы сами это знаете. Стало быть, мы обязаны подать помощь болящему, ибо сказано: «Не должно ­колебаться и медлить ни на минуту для совершения в субботу всякой работы ради больного».

— Беферейш! Ясно, толково сказано! Очень хорошо! Верно! — раздались сочувствующие возгласы с разных сторон залы. Хасиды молчали и пасмурно переглядывались между собою, не находя подходящего возражения.

— Иду далее, — продолжал, между тем, раввин. — Разрешено тушить пожар и сражаться против врагов отечества. Но что разуметь под «пожаром» и «врагами»? Один ли только пожар материального достояния нашего отводимого огня и одних ли только солдат неприятельской армии? — Нет, всякий пожар — пожар лжемудрых и вольнодумных идей, пожар суесловия, пожар строптивости, возмущения и бунта, пожар преступных и пагубных страстей, а в том числе и страсти беззаконного любовного увлечения, и т.д. Вот против этого-то пожара ­страсти, охватившего больную душу несчастной девушки, мы и боремся, мы и стремимся потушить его. Для этого и были вчера приняты против нее сильные и решительные меры, благодаря которым она, с Божьей помощью, быть может, образумится. Затем, что до «врагов отечества», то, увы! — отечества у нас нет в настоящее время, покуда Израиль несет иго голуса. Наше отечество ныне — это наши еврейские общины, рассеянные по лицу земли, и у этих общин есть свои заклятые враги, явные и тайные, и не только между неверными, но, к несчастью, и между своими. Один из таких врагов явился соблазнителем названной душевнобольной девицы, чтобы окончательно погубить ее душу и завладеть ее громадным состоянием, которое, если б ему удались его козни, было бы навеки потеряно для еврейства. Сколько наших бедных лишились бы помощи! Сколько прекрасных благотворительных и просветительных дел и учреждений не осуществились бы!.. Памятуя священный принцип еврейства «один за всех и все за одного», скажите сами, должны ли мы были бороться против такого врага, или нет?.. Отвечайте!.. Должны ли мы были сидеть сложа руки и ждать, когда время не терпит, когда дорог не только день, но каждый час, каждая минута?.. Что ж молчите вы?!.. Отвечайте, должны или нет, по-вашему?

Но ответ аудитории сказался лишь в ее смущенном молчании. Головы оставались потупленными, глаза опущенными в землю. При виде такого настроения толпы Иссахар Бер, весь бледный, дрожал от волнения и кидал вокруг себя злобные и растерянные взгляды. Он ждал и искал между друзьями поддержки, столь необходимой именно в эту критическую минуту, — друзья безмолствовали.

— А, вы молчите, вам нечего сказать! — воскликнул торжествующий раввин. — Что ж, благодарите Господа, — стало быть, в вас есть еще здравый смысл и совесть. Нехорошо, дети Израиля!.. Стыдно!.. Стыдно лишать своего доверия тех, кто всю душу за вас полагает. Но вы раскаиваетесь, я вижу это по глазам вашим, и это мирит меня с вами. Ну, а что до обвинения нас в разрешении якобы купли и продажи, — продолжал он уже изменившимся, почти небрежным и слегка насмешливым тоном, — то обвинения эти после всего мною сказанного так ничтожны, так жалки, что на них, по-настоящему, и возражать-то не стоило бы. Но все равно, заодно уже! Деньги воспрещается брать в субботу голыми руками. Да, воспрещается, это верно. Ну, а если твои руки в перчатках, можно ли назвать их голыми? Или если ты принимаешь монету в полу одежды твоей, или в какой-либо сосуд, например, в блюдечко, и с блюдечка, не касаясь сам до нее руками, спускаешь ее в твой кассовый ящик, как делает в день субботний сам суровый наш обвинитель, что нам доподлинно известно, — значит ли это, что ты брал деньги руками твоими? Конечно, строго говоря, в шабаш все грех, даже и то, что еврей делает майгл,14 но может ли по законам природы человек избегнуть своей собственной тени! Ведь для этого пришлось бы и в пятницу не зажигать шабашовых светильников, — стало быть, прямо не исполнять закон, а Господь Бог должен был бы запретить солнцу своему светить по субботам. Так точно и это. Да и, наконец, Талмуд говорит только о деньгах металлических, а не о бумажках и документах, бумажка же не есть собственно деньги, а только кредитный документ государственного банка, которому ты волен верить или не верить. Монета — иное дело, монета, раз что она не фальшивая, имеет свою постоянную, незыблемую ценность, а курс на бумажки подвержен биржевым колебаниям, и объявись государственный банк банкротом, ты за все твои бумажки ни гроша не получишь. Стало быть, бумажка не деньги, и принять или отдать ее, хотя бы даже голою рукою, может и не считаться нарушением закона.

Последний аргумент, разыгравшийся на самой чувствительной и достолюбезной для евреев струнке, не только успокоил, но даже приятно развеселил аудиторию, которая ответила на него легким гулом единодушного смеха, видимо, выражавшего удовольствие и чувство внутреннего удовлетворения. После таких «неотразимых» аргументов, ловко подкупавших инстинкты своекорыстия и стяжательности, еврейская совесть примирилась с фактом вчерашних нарушений субботы.

— Ага! Верблюду захотелось иметь рога, ему обрезали уши,15 — громко заметил кто-то из сторонников кагала. Все поняли, что это по адресу Иссахара Бера и расхохотались. Иссахар побледнел еще больше от злости. Полчаса назад уже торжествовавший свою победу, он понял, что этот смех — вернейший признак его поражения.

В это время выступил вперед шамеш-гакагал с открытым пинкесом в руках, и громко заявил, что он тоже «имеет сказать свое слово», а затем объяснил «всему благородному и благочестивому собранию», что хотя известные постановления Совета и были сделаны в силу чрезвычайных ­обстоятельств вчера, но запись о них в пинкесе значится под сегодняшним числом, — вот, глядите и читайте сами: «Первый день недели, Отдел Бейалейсхо, 18 Сивана 5636 года».16

— Это ложь! Обман! Подлог! — завопил с амвона Иссахар Бер, понимая, что этою канцелярской уловкой предусмотрительный кагальный нотариус сбивает его и с последней боевой позиции. — Писали вчера, — надрывался он во все горло, обращаясь к толпе;— да, вчера, а выставили сегодняшнее число, чтобы не было формальной улики!.. Не только народ морочат, самого Господа Бога обмануть хотят!.. Я утверждаю, что это подлог!

— Подлог? — иронически обратился к нему шамеш. — Его честь изволит говорить «подлог»? Его честь может доказать это?.. Было бы очень любопытно послушать — его честь так хорошо доказывает. Докажите, пожалуйста!

— Подлог! Наглый подлог! — вопил, между тем, вконец обозленный Иссахар, теряя последнее самообладание.

— Никто доказать этого не может, — спокойно отвечал ему шамеш. — Никто! Потому что запись сделана мною уже по заходе шабаша. Свидетельствуюсь, раббосай, вами всеми, — обратился он к толпе, — что реб Иссахар Бер своими словами нанес тяжкое оскорбление моей чести, за которое я призываю его к суду бейс-дина.

— Куда хотите! Хоть к отцу вашему, дьяволу! — сильно жестикулируя и вне себя от бешенства, кричал Иссахар охриплым, надорванным голосом. — Все вы мерзавцы, мошенники!.. Я не боюсь вас и ни одному вашему слову не верю!.. Все, что вы здесь говорили, все это ложь, софизмы, натяжки!.. Я протестую против таких бесстыдных доводов!.. Я предам поступок ваш гласности, я обращусь открытым письмом ко всем нашим цадикам,17 ко всем гаонам всех четырех стран света, и пусть они рассудят между нами!

Некоторые из наиболее горячих и убежденных сторонников Иссахара снова было заволновались и подняли говор и «галлас»; но в это самое время послышались вдруг какие-то новые крики, не внутри, а снаружи бейс-гакнесета. То были громкие вопли паники, скорби и отчаяния, где сливались голоса детей, мужчин и женщин, — и в ту же минуту в синагогу ворвалась со двора толпа бледных, окровавленных и ошалелых от ужаса людей.

— Ой-вай!.. Вай-мир!.. Гевалт!18 — неистово вопили они дикими, перепуганными голосами. — Спасайтесь! Спасайтесь! Беда! Нас бьют и грабят… врываются в домы, ломают лавки… Погром!.. Погром всеобщий!..

— Кто?.. Где?.. Что такое? — вопрошали их всполошенные члены кагала и другие лица.

— Акимы, гойи бьют и режут… Разорили базар, шинки поразбивали… преследуют по всем улицам… Цорес!.. Цорес грейсе!.. Конец Израилю! Михшауль — погибель!..

Вид ворвавшихся в синагогу людей был ужасен. У одних — изодранные и перепачканные грязью и кровью одежды, у других — синяки под глазами, или разбитые в кровь носы и зубы, вырванные наполовину бороды, исцарапанные лица и руки… Все это слишком красноречиво свидетельствовало о какой-то страшной, нежданно стрясшейся беде и как будто пророчило еще большие беды. Вой, стон, плач и рыдания оглашали стены молитвенной залы. У всех присутствующих дрогнуло сердце. — Рибоно шель олом!19 Что там такое?!.. За что?.. Зачем?.. Почему?.. У каждого из них есть свой дом, своя семья, малые дети, — что с ними в эту минуту? Целы ли, живы ли? Господи Боже!..

И вся синагога, как один человек, стремительно бросилась к выходу спасать свои дома и семьи.


1 Ав-бейс-дин — председатель кагала и суда, главный раввин. В буквальном смысле — отец судилища.
2 Бима — возвышенная эстрада посреди залы, с которой читаются во время богомоления Тора и Пророки.
3 Под словом геула разумеется у евреев пришествие Мессии, долженствующее сделать их владыками вселенной.
4 Да будет благословенно имя Его!
5 Аким — христианин, т.е. человек, хуже и презреннее которого нет для еврея.
6 К чужим, иноверцам.
7 Сохрани Боже!
8 Блаженной памяти, или мир его праху — выражение, всегда прибавляемое к имени святых и пророков, чтимых евреями.
9 Собственно Шулхон Орух, но наши южные евреи, отличаясь от северных несколько иным произношением, говорят Шилхен Урих. [Современное прочтение — Шулхан Арух — прим.ред.]
10 Маймонид — еврейский ученый, мыслитель, философ, медик и теолог. Г.Богров («Записки еврея», стр.7, изд. 1874) говорит, что сочинения Маймонида по всем исчисленным предметам так противоречивы, что, читая одно, полагаешь иметь дело с вольнодумцем, тогда как в другом сочинении он — ярый поклонник Талмуда. Ставя его на степень великого авторитета, хасиды вместе с тем презирают некоторые из его сочинений и по своему уставу относят книгу его к числу запрещенных.
11 Гаоны — великие учители, мудрецы.
12 Кадеш — заупокойная молитва.
13 Кафакал — блуждающее состояние душ грешников, не осужденных еще в ад, но не попадающих и на небо.
14 Суббота у евреев, по свидетельству г.Г.Багрова (стр. 19), пользуется таким невообразимым изобилием запрещений, что нет почти человеческой возможности по субботам ступить ногой, сделать малейшее движение, раскрыть рот, произнести звук, чтобы не согрешить при этом против Гилхес Шаббас (устав субботний). Ступил нечаянно еврей ногою в рыхлую землю — грех, нечаянно скрипнул стулом или дверью — грех, нечаянно убил насекомое, сломал соломинку, порвал волос — грех, грех и грех. Чтобы как-нибудь не согрешить в субботу, еврею следовало бы висеть целые сутки в воздухе, безгласно и неподвижно, но и тогда он согрешил бы, потому что он своею особой делает тень — майгл, а это тоже грех.
15 Талмудическая пословица.
16 При общественных богомолениях три раза в неделю, а именно: по понедельникам, четвергам и субботам, равно и в праздники, совершается чтение из Торы. Для этой цели согласно числу субботних дней в году все Пятикнижие разделяется на 54 отдела (сидрос), из коих один, иногда два (указанные в еврейском календаре) читаются каждую субботу в синагогах и молитвенных домах, так что вся священная Тора должна быть прочитана в течение года. Для этих чтений каждый отдел разделяется, в свою очередь, на отделения — наршос, и носит свое особое название, напр. Берешит, Hoax, Лех, Ваэра и т.д. Именем отдела обозначается вся неделя, предшествующая субботе. В годы, заключающие в себе 53 субботних дня, отдел Шемина читается два раза. Первый же отдел Пятикнижия (Берешит) читается осенью, в первую субботу после праздника Кущей, знаменуя собою начало еврейского года.
17 Цадики — современные еврейские святые и чудотворцы.
18 Гевалт! — Караул! [Прим.ред.]
19 Создатель мира! — одно из обычных еврейских восклицаний.

Предыдущая страница * Содержание * Следующая страница