III. У «батюшек»

У священника отца Никандра Тамара сразу натолкнулась на совершенно неожиданную для нее сцену. На ее вопрос, можно ли видеть батюшку и нельзя ли, мол, доложить о ней, простоватая батрачка, не уразумев даже смысла последней совсем необычной для нее фразы, добродушно сказала «пожалуйте» и растворила перед девушкой дверь из сеней в «чистую комнату».

Обстановка этой единственной в доме «чистой» комнаты, вообще довольно скудная, со старенькою сбродною мебелью, видимо, досталась отцу Никандру в приданое за женою от тестя. Здесь прежде всего бросился в глаза Тамаре переддиванный стол, и это потому, что на нем, казалось бы, совсем еще не ко времени, увидела она полуштоф водки, а рядом с ним миску, наполненную куриными яйцами и завязанную новеньким ситцевым платком с пестрыми разводами. Рядом с этою миской лежал большой кус вареной солонины на тарелке и целый каравай пшеничного ситника на белом полотенце с узорчатыми концами.

Гореловский «батюшка», человек еще молодой, лет тридцати, с пушистою белокурою бородкой и такою же шевелюрой, которую его супруга собственноручно заплетала ему на ночь в мелкие косички, а поутру взбивала гребнем кверху «против ворса», отчего шевелюра эта, либерально подстриженная на затылке, являлась как бы неким пышным ореолом, разлетавшимся от чела его в стороны. Одет он был в коричневый подрясник, опоясанный широким поясом, на котором все тою же супругой собственноручно были вышиты ему некогда гарусом ярко-пунцовые розы и бутоны с ярко-зелеными листьями. Из-под подрясника выглядывали у батюшки кончики «модных» триковых брюк, сереньких в клетку. В момент появления Тамары он несколько нервною походкой шагал от угла до угла по комнате, заложив руки за спину, и горячо возражал что-то благообразному пожилому мужику в новой синей чуйке, который в свой черед что-то ему доказывал по пальцам, стоя у стола с закусками.

Тамара, мельком окинув взглядом всю эту сцену и обстановку, в нерешительности остановилась на пороге. Священник быстро повернулся на ходу в ее сторону и уставился на нее вопрошающим взглядом. Несколько смущенная девушка отрекомендовалась ему в качестве новой учительницы и поспешила извиниться за то, что, кажется, она попала сюда не совсем-то вовремя и нарушила своим приходом деловую беседу. Он тоже как будто смутился в первое мгновенье, не зная как быть с этою гостьей-невпопад, которую, вдобавок, и сплавить-то некуда, но затем сразу же оправился и изобразил на лице саму приятную улыбку.

— Нет, отчего же, милости просим! — приветливо успокоил он Тамару. — Нисколько не вовремя… напротив… Садитесь, пожалуйста; попадья моя сейчас придет, — она, кажись, там по хозяйству что-то с батюшкой на огороде копается… А меня прошу извинить пока, — любезно прибавил он с повинным поклоном. — Вот, с сим субъектом дело надо кончить.

— Я, может, мешаю вам? — предупредительно осведомилась девушка.

— Н…нет, отчего же… Дело житейское: сына женить хочет, — вот и ведем по сей статье дипломатические переговоры.

Благообразный мужик налил между тем стаканчик водки и, со степенным поклоном, осторожно, чтобы не расплескать, поднес его батюшке. — Пожалуйте-с!

— Да не угощай! — отбояривался тот. — Ведь сказано тебе, до обеда не приемлю.

— Пригубьте хоша! — вторично поклонился в пояс мужик. — Не обессудьте, батюшка! Не побрезгуйте!

— Да уж пригубил раз, будет с тебя.

— Вторительно-с! Не откажите… по чести просим.

— Да ты что ж это, Иван Савельев, себе думаешь?.. Ты думаешь, я на твою водку польщусь?.. А?..

— Пожалуйте! — снова поклонился мужик не отступая с полным стаканчиком от священника.

— Нет, постой… Ты думаешь, накачу, мол, батьку в мякоть, так он и сдаст? — Ни-и-и, друг сердечный, эту тактику брось!.. А сказано тебе четвертную, и шабаш!

— Помилуйте, батюшка, — взмолился мужик. — Отец Никандр, помилосердуй!.. Шутка ль сказать, четвертную… Отколь я тебе возьму четвертную!..

— Отколь? — с веселым лукавством подмигнул ему батюшка и перевел с него такой же взгляд на Тамару, точно бы заискивая в ней сочувствия и молчаливой поддержки. — Отколь, говоришь ты. А поищи за голенищем, там в тряпице найдешь.

— Да нет же у меня таких деньгов, — вот как перед Истинным…

— Не божись, не божись, брат, не бери греха на душу, — все равно не поверю.

— Верь, отец, по чести говорю! — убеждал мужик, положив руку на сердце. — Бери красненькую, как даю… Прошу тебя, бери! Сам разочти-ка: ежели теперича за венчанье четвертную, да тебе угощенье, да на причт еще водки особливо, да для сватов водка, да кумовьям водка, да всей родне угощенье, да подарки, так это что ж?! — ведь это же мужику зараз одно разоренье!.. Что ж, я для тебя в петлю полезу, что ли?

Но батюшка только улыбался на это шутливо и недоверчиво, и изредка подмигивал на него Тамаре, — дескать, полюбуйтесь, какого сироту казанскую из себя строит!

— Зачем в петлю, — в карман полезай, — посоветовал он. — Там найдется.

— В карман! — с укоризненным взглядом покивал на него мужик головою. — Шутишь, отец Никандр, все-то ты шутишь, а мне не до шуток… По чести прошу: бери, Христа нашего ради красненькую, отпусти ты душу мою!.. По рукам, что ли?

— Нечего, нечего, Иван Савельев, Лазаря-то петь! — замахал на него священник рукою. — Кабы ты и в самом деле неимущий был, ну, тогда мы бы тебе и даром повенчали, а ведь ты только скаред, жмот! Думаешь, не знаю я, как ты на селе кулачишь,1 последнюю меру овса с мужика за проценты выжимаешь? У тебя десять тысяч в банке капиталу лежит, а ты на причт каких-нибудь двадцати пяти рублей жалеешь, торгуешься, как жид какой, Лазаря из себя строишь!.. Нечего, брат, — мужик богатый, вытянешь!

— Легко сказать, вытянешь! Побыл бы ты в моей шкуре… Ну, слышь, отец, — решительным тоном заговорил он, наконец, после краткого раздумья. — Уж так и быть, два рублика накину! — Двенадцать… а?.. Бери двенадцать, по-божески, чтобы ни вам, ни нам не обидно…

— Сказано тебе «слово твёрдо», и не приставай — оборвал его речь батюшка. — Прощай, брат, — некогда мне тут с тобой бобы разводить, — отваливай с Богом!.. А на угощении твоем спасибо… Солонинка-то только, кажись, тово… Ну, да всякое даяние благо!

Иван Савельев, со вздохом сокрушения мотнув головою, осторожно поставил на стол невыпитый стаканчик и стал в раздумчивой нерешительности, потупясь в землю и переминаясь с ноги на ногу.

— Что ж ты стоишь? — воззрился на него священник. — Не до тебя, брат, теперь, — извини! И то вот сколько времени гостью ждать заставил… Уж извините, сударыня, — обратился он к Тамаре. — соскучились, пожалуй, приходские дрязги наши слушать.

Мужик, отдав по поклону, степенно направился к двери.

— Слышь, Иван Савельев, раньше чем надумаешь, и не приходи, — напрасно будет! — проговорил вслед ему батюшка и затем, затворив за ним дверь и весело потирая себе руки, обратился в шутливом тоне к Тамаре, не то с похвальбой, не то с иронией над собою. — Каково вымогательством занимаемся?! Вас, поди-ка, удивляет?

Но та ничего не в состоянии была ему ответить.

— Н-да-с, что прикажете делать! — вздохнул он, пожимая плечами. — И сам понимаешь, что скверно все это, отвратительно, пастырское достоинство твое унижает, а ничего не поделаешь!.. Семья… Да и не своя одна: и за причт порадеть надо… есть-пить всем тоже хочется… малютки… А жалованье наше, сельско-духовное, какое оно?! На хлеб насущный, и то порой не хватает. Только и утешения, что не ты один такой-то, — дело заурядное, так что и скрывать-то тут нечего…

Последние фразы были произнесены отцом Никандром с оттенком горькой иронии и не без внутреннего раздражения. Тамара, видя, что попала сюда совсем не ко времени, что жене священника, вероятно, не до нее теперь, потому что не выходит к ней так долго, не захотела стеснять их дольше своим присутствием и поднялась прощаться, отговариваясь, что лучше уж зайдет как-нибудь потом, в другой раз, когда и батюшке, и супруге его будет подосужнее. Но отец Никандр, как бы вдруг спохватившись, настойчиво и притом самым, по-видимому, дружеским и радушным образом воспротивился ее намерению уходить.

— Нет, нет, что вы это?! Помилуйте, как можно!.. Уж останьтесь, пожалуйста, прошу вас! — захлопотал и засуетился он около нее. — Попадья моя сейчас, сию минуту придет, — замешкалась верно на огороде… Она будет очень, очень огорчена, если я упущу без нее такую милую, дорогую гостью… Позвольте — одну минутку! — я сейчас ее кликну…

И он торопливо вышел в соседнюю комнату, плотно притворив за собою двери.

Оставшись одна, Тамара несколько внимательнее окинула взглядом окружавшую ее обстановку. Единственною роскошью являлась в этой комнате старинная двуспальная кровать красного дерева, застланная поверх пышной перины голубым атласным, стеганым одеялом и увенчанная в головах целою пирамидкою подушек, покрытых прошивными наволочками с кисейными оборками. Но на этой кровати, как узнала впоследствии Тамара, никто никогда не спал и не ложился на нее, и даже с краю не присаживался, а стояла она здесь на самом видном месте, занимая весь угол и часть внутренней стены, исключительно «для параду». Ради того же «параду», над кроватью по стенке был прибит продолговатый бархатистый коврик, на котором два турка, голубой и пунцовый, гарцевали на вороном и сером конях, среди тропического сада, с неизбежным киоском и минаретом на заднем плане. На другой стене висели непременные премии из «Нивы» и литографический вид какой-то святой обители, с отверстыми над нею небесами. В переднем углу, под темными образами, на пузатеньком поставце, покрытом вязаною белою салфеткой, виднелись требник и крест, завернутые в старенькую епитрахиль, и несколько зачерствевших просфор. Диван, обтянутый зеленою клеенкой, несколько таких же стульев да переддиванный стол с закусками, принесенными в дар батюшке Иваном Савельевым, а на окнах пять-шесть бутылей с наливками и какими-то универсальными травными настойками «от семидесяти семи недугов» довершали собою обстановку этой комнаты. Тамара не успела еще достаточно оглядеть ее детали, как к ней уже вошел с надворья вчерашний старенький батюшка, отец Макарий, экстренно направленный сюда своим зятем. Он поприветствовал ее по простоте самым душевным образом, как особу совсем уже ему знакомую, предупредил, что Аннушка, дочь его, выйдет к ней сию минуту, только приберется малость самую, — «потому как мы с ней на огороде, хозяйским делом, — извините, — картошку копали». И затем, стараясь «занимать» Тамару, он участливо стал ее расспрашивать, — ну, как и что? хорошо ли спалось ей на новом месте, и не беспокоил ли ее ночью Ефимыч своим храпом и кашлем, и в пору ли подал он ей утром самовар и сливки к чаю, нарочито присланные для нее Аннушкой, и каково-то показалось ей сегодня при дневном свете ее обиталище? — Тамара благодарила и отвечала, что все хорошо и всем она пока довольна, и со школой уже несколько ознакомилась, и с ее библиотечкой, и даже успела узнать, что здесь большую роль играет какой-то господин Агрономский.

— О, да, да! — подхватил старичок, принимая вдруг значительный тон. — Еще бы!.. Очень даже большую!.. Очень! И знаете, — добавил он, нагнувшись несколько к собеседнице и понижая голос до некоторой таинственности, — по душе скажу, вам надо будет с ним ладить, — это примите к сведению.

Тамара сообщила, что на этот счет и Ефимыч говорил ей то же самое.

— Да, да, непременно ладить, — заботливо подтвердил отец Макарий, — потому как от него, можно сказать, все зависит: захочет, — прибавку к жалованью исходатайствует, захочет — на худшую школу сместят. Он ведь не токмо-что наш попечитель, он и член училищного совета от земства, и связи у него там большие… ну, и влияние…

— Да сам-то он кто и что такое, как человек-то? — спросила Тамара, которую начинал уже не на шутку озабочивать вопрос о господине Агрономском и о том, каково-то, при таких условиях, сложатся их взаимные отношения?

— Мм… как вам сказать! — замялся несколько батюшка. — Человек он у нас из новых, недавний еще, — лет семь как проявился, не более. Бог его знает, техник он там какой- то, что ли, не то инженер, — не сумею уже доложить вам доподлинно, — а только дело в том, что как пролагали у нас по уезду чугунку, так он там при работах был чем-то, ну и нажился, надо быть, потому как вслед за окончанием работ сейчас же в нашей вот стороне отменное имение приглядел, да и приобрел, по случаю, — наших же бывших гореловских помещиков имение-то, господ Гвоздово-Самуровых, — богатое имение!.. И ведь задешево что-то досталось, со всем как есть, с усадьбой барскою, и дом при ней с колоннами, и сад, и оранжереи… Ну, а затем уж, как сделался, значит, крупным помещиком в уезде, сейчас это, конечно, в земство баллотироваться, в деятели, к правящей партии примкнул, и теперь вот — сила, большая даже сила, скажу вам. Но только, ежели правду говорить, — добавил, подумав, отец Макарий, — живет он в эдаком барственном доме, супротив прежних господ, — извините — свинья свиньею.

— Семейный человек? — спросила Тамара.

— Как вам сказать!.. Пожалуй, и семейный, коли угодно: скотницу свою — извините — к себе приблизил, в комнаты взял, да двух детей от нее прижил, — ну, вот и бегают теперь по двору, собак гоняют, совсем как последние мужицкие ребятишки… Ни воспитания это им надлежащего, ни присмотру, ничего, точно бы и не дети они ему, а щенята… Не хорошо все это! — вздохнул старичок, после некоторого раздумья. — Осуждать не желаю, но и одобрить не могу.

Тамара заметила, что фамилия у него какая-то странная, Агрономский, — точно бы деланная, искусственная какая-то.

— Фамилия? Да, это точно, — согласился батюшка. — Фамилия такая, что с одной стороны как будто и по нашему сословию выходит, — семинарская то есть, а с другой стороны ежели рассмотреть, то может быть и польская, но возможно, что и еврейская даже.

— Разве еврейская?! — усомнилась Тамара, но, подумав, тут же созналась про себя, что почему бы и нет: ведь был же у них в Украинске один еврей, Янкель Окружноштабский, почему же не быть и Агрономскому? — Впрочем, и имя у него, — прибавила она, — тоже какое-то странное, как будто не русское.

Отец Макарий согласился, что, действительно, святого Алоизия в святцах греко-российской церкви не обретается и что имя это прямо католическое. — Вообще, — заметил он, — господин этот Агрономский, сдается мне, не то из полячков, не то из еврейчиков, а может быть, и то и другое вместе… Странное что-то, неопределенное.

Все эти сведения о человеке, от которого может каким-то странным образом зависеть ее участь, показались Тамаре далеко не успокоительными. Ей хотелось поэтому разузнать о нем еще что-нибудь более точное или характерное, но, к сожалению, разговор ее с отцом Макарием был прерван на этом месте появлением отца Никандра вместе с «матушкою», которая успела за это время наскоро поприбраться и переодеться, накинув себе на плечи большую французскую шаль «на манер персидской».

Отец Никандр тоже принарядился в самую парадную свою рясу, полуатласную синюю, из-под которой уже не было видно у него ни широкого пояса с розанами, ни кончиков модных брюк «в клеточку». Словом, супружеская чета эта вышла к Тамаре во всем своем полном параде, желая этим выразить ей не только свое внимание, но и дать понять, что мы-де тоже не какие-нибудь, показать себя можем не хуже других и светские приличия тоже довольно понимаем.

— Ну, вот вам и попадья моя, Анна Макарьевна, само- лично-с! — весело возгласил отец Никандр, подводя жену к Тамаре.

«Матушка» радушно подступила к девушке, взяла ее за обе руки и сразу расцеловалась. На вид, это была женщина энергичная, работящая, но далеко не из красивых собою и притом по крайней мере лет на пять старше своего супруга. Первым делом она сейчас же принялась угощать Тамару. Приношения Ивана Савельева были немедленно убраны со стола при подручной помощи отца Макария, а на место их появились поднос с чашками, кофейником и лоток со сдобными сладкими крендельками собственного печенья, в сопровождении маринованных грибков, моченых яблок и ­разных копчений, солений и варений домашней заготовки, на что Анна Макарьевна, видимо, была великою мастерицей. Она сразу же без всяких фальшиво-церемонных ломаний взяла с Тамарой естественную свою ноту по наиболее сродной себе части практической экономии и хозяйства, узнала, сколько та будет получать жалованья, расспросила, как она думает оборачиваться такими маленькими средствами, и преподала кстати несколько практических советов относительно того, каким образом распорядиться этими средствами наиболее экономным способом, где и что дешевле ­достать, у кого и как можно забирать в кредит на книжку, даже обещала устроить ей «по случаю» покупку постели и необходимейших домашних вещей по дешевой цене и притом в рассрочку. Когда же Тамара откровенно созналась, что главное затруднение — это насчет стола, где и как здесь кормиться, и спросила, не может ли Анна Макарьевна указать ей кого, кто согласился бы взять ее на хлеба за известную плату, то «матушка» — чего же проще! — предложила eй столоваться у них же в семействе: чем богаты, мол, тем и рады, разносолов у нас-де не бывает, а сыты будете; что сами едим, то и вам дадим, и стоить все это будет шесть рублей в месяц, — чего нельзя уж дешевле, по двадцати копеек в сутки! Тамара нашла, что лучшего разрешения задачи ей и желать невозможно, и, конечно, сейчас же согласилась на эти условия, от души благодаря Анну Макарьевну за ее предложение.

— Да вот, с нынешнего же дня и начинайте, — пригласил ее отец Никандр, — милости просим чем Бог послал.

Большую часть этого дня Тамара провела или у них, или вместе с ними: вместе ходили гулять в сад и в ограду церковную, — благо денек выдался без дождя, — вместе осмотрели еще раз всю школу и все надворное хозяйство Анны Макарьевны, даже прошлись по сему, выбирая где посуше. Ходили заодно уже посмотреть и на барскую усадьбу господина Агрономского, расположенную за селом особо, в полуверсте расстояния, и видели издали среди широкого, запущенного двора этот некогда роскошный дом с каменными львами на воротах, с облупленными колоннами на фронтоне, круглым куполом над бельведером без стекол и заколоченными боковыми павильонами, — убогий остаток времен старого барства. В одном из этих павильонов помещался теперь хлебный амбар, а в другом винный склад господина Агрономского. Старый батюшка во многом служил как бы живою хроникою тех отошедших в вечность времен и старых бар, и всей фамилии дворян Гвоздово-Самуровых. Но к удивлению Тамары, в воспоминаниях отца Макария о тех временах и ­людях не слышалось ни малейшего озлобления или укора, тогда как молодой зять его, напротив, отзывался о прошлом или с иронией, или прямо с недобрым, враждебным чувством, не испытав, впрочем, на себе лично ни одной из тягот этого прошлого.

— Все это в тебе, отец Никандр, книжная желчь говорит, — замечал ему старик.

— А в вас, батюшка, рабья отрыжка, закоренелая привычка к рабству, — парировал зятюшка.

Впрочем, отец Никандр, несмотря на маленькие споры и пикировку с тестем по вопросам отвлеченного характера, находился весь день в обычном своем благодушном и даже веселом настроении духа, брал на руки трехлетнюю свою девочку или годовалого сосунка-сынишку, возился с ними, тормошил, целовал и ласкал их, бережно подбрасывал ­смеющегося мальчонку вверх на руках, выкликая при этом «у-тю-тю! у-лю-лю!»— словом, являл собою нежнейшего и счастливейшего в мире родителя. Или вдруг начинал он зашучивать со своею «матушкой-попадьей», слегка поддразнивать ее «на вы» и дружески трунить над нею по части ее хозяйственных наклонностей, говоря, что она у него «баба торговая», на рубль наторгуется, на два натараторит, а на копейку продаст или купит. А не то, порою, приняв вдруг надлежащую «позитуру», принимался в шутку донимать ее «стишком» собственного сочинения, декламируя его на манер Тредиаковского:

Анна, желанна,
Богом мне данна,
Ты моя манна
С небеси посланна.

И когда «матушка» начинала за это слегка на него хмуриться и усовещевать — хоть бы гостьи, мол, на первый раз постыдился, не конфузил бы сана! — «батюшка» не унимался, особенно после обеда, и входя еще в пущий стиховный задор по части декламации, с комически нежным пафосом продолжал ей:

Сердцем пространна,
Мною обожанна,
Люби же ты Анна.
Меня окаянна.

А за послеобеденным чаем принес отец Никандр из спальни семиструнную гитару и, аккомпанируя себе на ней, уже «всерьез» спел с большим чувством «Ночи безумные» и несколько других цыганских романсов и русских песен. Хотя в манере его и слышался отчасти семинарский пошиб, тем не менее, песни его, а главное, хороший, свежий голос производили свое впечатление и очень понравились Тамаре, давно уже не слыхавшей пения, которое хватало бы за душу. Вообще, отец Никандр, видимо, был сегодня в ударе, особенно после двух-трех рюмок сладкой наливки, которую и Тамара должна была отведать, уступая общим просьбам и гостеприимным настояниям.

За этот день из общих разговоров и случайных рассказов членов этой семьи ей удалось исподволь и ненароком познакомиться с разными сторонами местной жизни и быта. Все это было для нее ново и потому интересно. Ей хотелось поскорее приступить к своему делу и открыть в школе занятия хоть с завтрашнего дня, если это возможно. Но старый священник поохладил немножко ее пыл, сообщив, что ученье в школе обыкновенно начинается у них лишь с половины октября, когда у крестьян окончатся все работы в поле, на гумне, на огороде, — да и то хорошо, коли в первые дни явятся трое, четверо учеников, потому что ежели осень сухая да теплая, так подростки в это время еще скот пасут, или ездят с отцами в лес по дрова — заготовлять себе топливо на зиму, и вообще помогают старшим при домашних работах. Да и праздников крестьянских больше на осень приходится, и свадеб тоже, — тут еще не до ученья. А вот, к 1-му декабря, на св. Наума, в школе будет уже полно, ­пожалуй, и тесно, так что учительница поспевай только с делом справляться! А там, к весне, опять пойдет на убыль, и к маю месяцу — глядь — почти никого не останется.

Ввиду такого избытка свободного времени, Тамаре явилась мысль — нельзя ли воспользоваться им для частных уроков. Может быть, есть поблизости какие-либо помещичьи семьи, которые нуждаются в преподавательнице, в особенности для языков, для музыки, она охотно взялась бы учить там за самую умеренную плату, тем более, что при ее скромном жалованьи это было бы для нее большим подспорьем.

Но и в этой мечте пришлось ей сразу же разочароваться.

— Вот тоже захотели чего! — грустно усмехнулся в ответ ей отец Никандр. — Уж какие тут помещики! Разуваевы разве с Колупаевыми. Прежним-то помещиком, который нуждался в парлё-франсё, у нас в уезде уже и не пахнет. А если которые и уцелели еще кое-где неисповедимыми судьбами какими-то, — ну, так те прозябают по своим закутам враздробь, так сказать, спорадически, как редкостное растение какое; их почти и не видно, и не слышно. А Колупаев, — ему что? — Он в ту же сельскую школу сына пошлет: все равно, и сельская школа хорошо подготовит хоть в гимназию, хоть за прилавок.

— Ныне, сударыня, и помещик здесь все новый пошел, другой формации, значит, — вставил в разговор свое слово и отец Макарий. — Да-с!.. Да еще такой, что мужик его и не любит, и не уважает. А по правде сказать, и не за что уважать-то! Вот, к примеру, хоть бы тот же Агрономский: о народном просвещении печется— как же! — а сам такие контрактики с мужиками заключает, что почище всякого Колупаева!.. Каждая крестьянская работа оценяется у него не на деньги, а на водку. — Точно-с! С места не сойти!.. И все это самым формальным образом, по закону, — без закона он у нас ни на шаг!

Тамара, недоумевая, вскинула на него удивленный взгляд. — как это на водку?

— А очень просто-с. Крестьяне, например, обязываются по условию вывезти с его скотного двора да с конюшни там, да от содержимого им кабака весь навоз на его пахоту, а он за это обязывается, если работа будет сделана хорошо, выставить им три ведра водки. Крестьяне должны выкосить ему луг, выжать дочиста рожь, снять его овес, и так далее, а он за каждую из этих работ, буде найдет ее исправною, повинен поставить им столько-то ведер. Да это что еще! А вот, прошлым летом пожар случился в Огузкове, — деревня тут по соседству такая, и тоже кабак свой держит он там. — Ну, прилетел на пожар, и сейчас это к мужикам: «Спасай, братцы, мой кабак, отстаивай, бочку водки за это вам выкачу!»— Ну, и выкатил, и что же? — Кабак-то отстояли, сами перепились, а деревня тем часом, как есть, вся до тла сгорела!.. Благодетель тоже называется, что ни есть первейший либерал в уезде!

— О, да! — подтвердил отец Никандр. — На всех этих съездах, на всех земских собраниях просто распинается за «мужичка», за «меньшого брата», а уж протестами так и сыплет: и против административного-то произвола, и против министра Толстого; все-то у него это «деспотизм» да «обскурантизм»2… Такого грохоту да пыли каждый раз напустит, что думаешь себе только: ну, брат, теперь шабаш! Посадят тебя, раба Божия, на цепуру! — Ан нет, глядишь, ничего, благоденствует и по сию минуту.

Изо всего, что пришлось узнать за нынешний день о господине Агрономском и его деятельности, личность эта обрисовалась пред Тамарой в крайне антипатичном свете. Еще не зная его лично и не видав его в глаза, она уже заранее составила себе предубеждение против этого человека, основанное на смешанном чувстве боязни его и нравственной к нему брезгливости. Он рисовался ее воображению чуть не Змеем Горынычем каким-то, мрачною и злобною фигурой почти гигантских размеров, и она не на шутку боялась первой с ним встречи, заранее уверенная, что он отнесется к ней враждебным образом, грубо и резко, непременно оборвет, оскорбит чем-нибудь ее самолюбие, непременно постарается сделать ей какую-нибудь мерзость, и что поэтому ей надо ожидать себе в близком будущем всяческих неприятностей.

По возвращении вечером к себе домой, наедине сама с собою она стала разбираться в своих впечатлениях нынешнего дня. Ей живо чувствовалось, что в семье священника к ней отнеслись хорошо. Несмотря на то, что она для этой семьи совсем посторонний и почти неизвестный человек, с нею не стеснялись особыми церемониями, и никакой натянутости по отношению к себе Тамара в этих людях не заметила. Обыкновенная жизнь их и взаимные отношения продолжали и в ее присутствии идти своим обычным порядком, и это служило ей лучшим знаком того, что на нее сразу взглянули здесь просто, без затей и без предубеждения, как на ближайшую свою соседку, почти как на нового члена своей собственной семьи, от которого нечего замыкаться в своем внутреннем мире и домашнем быте, так как все равно ни этого мира, ни этого быта, ни характера повседневной своей жизни и отношений к миру окружающему от нее не скроешь: не сегодня — завтра она их все равно и сама узнает. Не на один же день они познакомились, — ближайшая, почти совместная жизнь их будет продолжаться не неделю, не месяц, может, и не один даже год, — стало быть, чего же тут стеснять человека излишними церемониями и самим ради него стесняться в своих порядках и привычках! Ей были даже рады, как новому, свежему человеку, с которым можно будет хоть лишнее слово перемолвить, среди однообразной деревенской скуки.


1 Кулачить — заниматься ростовщичеством. Поскольку термин имел ярко-негативную окраску, после революции 1917 советские пропагандисты использовали его для обозначения не только ростовщиков, но вообще всех зажиточных крестьян, не желавших отдавать свое имущество в коллективное пользование.
2  Обскурантизм — враждебное отношение к просвещению, науке и прогрессу; мракобесие. [Прим.ред.]

Предыдущая страница * Содержание * Следующая страница