XII. Экспериментально-развивательная конференция

Наконец Агрономский громогласно пригласил всех гостей своих в залу, посреди которой был поставлен продолговатый стол под зеленым сукном, нарочно позаимствованным для этого из земской управы. Вокруг стола с трех сторон стояло несколько кресел, а против него — полукругом ряды легких стульев и старинных бальных скамеек, крытых штоф­ной материей и составлявших принадлежность этой залы. В стороне был приготовлен особый столик для «секретаря съезда», на обязанности коего лежало ведение журнала заседаний.

Сам хозяин взял на себя роль «руководителя съезда» и потому поместился по середине большого стола, на председательском месте, а в секретари выбрал кашлатого учителя в вышитой косоворотке. Почетные гости, как де Казатис, Коржиков, Пихимовский, Ратафьев и Семиоков, поместились в креслах за тем же столом по обе стороны от Агрономского, и к ним сюда же присоединился с краю, по собственной наглости, никем не прошенный Ермолай Касьянов, который подобно прочим тоже взял себе чистый лист бумаги и карандаш «для заметок». Остальная вся публика разместилась на предназначенных для нее стульях и скамейках, на одной из которых в заднем ряду расселся в качестве «друга просвещения» и волостной старшина Сазон Флегонтов — «потому как и нам таперича очинно лестно было тоже посидеть с господами и послухать умных разговоров телегенцыи». Он не без иронии, но и не без зависти посматривал на Ермолая Касьянова, бормоча про себя: «Ишь ты, залетела тоже ворона в высокие хоромы!»

Помямлив с минуту и совещательно пошептавшись о чем-то с де Казатисом с одной и с Коржиковым с другой стороны, Агрономский привстал с места и, обведя исподлобья глазами всю публику торжественно произнес:

— Объявляю заседание съезда открытым.

После этого он, во вступительной речи своей к милостивым государыням и государям, изъяснил, что уважаемое бабьегонское земство предполагает устроить будущим летом общий съезд учителей и учительниц всего уезда, ради каковой цели уже ассигновано ему до тысячи рублей из земских сумм, и что для осуществления этого съезда ­ведутся официальные сношения с попечителем учебного округа и приглашен уже в руководители один из наших известнейших и ­наиболее уважаемых педагогов, Иона Филиппович Бубнаков,1 составивший себе громкое имя как опытный ­руководитель учительских съездов во многих земствах.

Н.Ф.Бунаков

Но так как отношения с официальным миром министерства народного просвещения вообще затруднительны и отличаются досадной медлительностью, в особенности при нынешнем его прискорбном и глубоко ненавистном для всех честно мыслящих людей направлении, то он, Агрономский, по совещании со своими многоуважаемыми друзьями и сотрудниками по земскому делу (при этом благосклонный кивок ­полупоклоном направо и такой же налево), решился устроить предварительно маленький съездик, в виде опыта, совершенно частным образом, воспользовавшись для сего праздничным временем, дабы соединить полезное с приятным и доставить нашим достойным труженикам и труженицам народной школы возможность свободного и освежающего обмена мысли, вне стеснительного контроля министерских приставников, вместе с возможностью повеселиться в дружеском, единомышленном кружке. Далее он заявил, что по сношении с предъизбранным руководителем будущего съезда этот достойнейший педагог уже прислал ему свой сочувственный отклик в виде начертанной им самим программы вопросов, подлежащих обсуждению на будущем съезде, каковую программу он, Агрономский, будет иметь честь сегодня же сообщить милостивым государям и государыням, дабы они, основательно познакомясь с нею, могли подготовить к будущему съезду свои рефераты по предложенным в ней чрезвычайно важным и жизненным вопросам первоначальной народной школы. А теперь, прежде чем приступить к дальнейшим занятиям, он желал бы предложить высокоуважаемому собранию почтить вставанием достойную память некоторых невинно пострадавших и безвременно погибших товарищей-педагогов народной школы и в том числе одной сельской учительницы, отравившейся серными спичками от избытка гражданской скорби, так как она была не в силах оставаться дольше свидетельницей торжествующего зла и тех гонений, какие воздвигнуты ныне на все честно мыслящее в России и в особенности на наше дорогое молодое поколение. К этому он желал бы также присоединить и почтение памяти тех юных учащихся, которые в безвременном самоубийстве нашли себе единственный исход из нестерпимого гнета толстовской системы просвещения.

Все это было сказано совершенно серьезно и даже торжественно с надлежащим пафосом, — и по знаку Агрономского все собрание тихо поднялось с мест и простояло около минуты в полном молчании с прилично удрученным видом. Тишина прерывалась порой только чавканьем мягких губ Пихимовского, который точно бы по-младенчески искал и не находил спросонья своей достолюбезной соски. Затем Агрономский перешел к программе Бубнакова, заранее уже оттиснутой в земской управе гектографическим способом на отдельных листках, розданных им теперь всем присутствующим, и прочел следующее:

«1) Психологические данные, служащие основой для правильной постановки обучения и нравственного ­воздействия школы и учеников. Образование представлений и понятий.

2) Разъяснение принципа наглядности и применения его, во-первых, ко всем предметам элементарного курса и, во-вторых, в форме самостоятельного предмета, называемого «наглядным обучением».

3) Теория чувствований и желаний. — О темпераментах. — Принцип индивидуальный и принцип социальный.

4) Законы сочетания душевных продуктов.

5) Общие свойства правильного, доступного и прочного элементарного обучения, как внутренние, так и внешние».

— Скажите мне откровенно, поняли вы здесь что-нибудь? — тише чем вполголоса обратилась к Тамаре ее соседка-­учительница, которой было отведено у нее место ночлега, вследствие чего обе они сочли нужным познакомиться между собой поближе.

— Откровенно говоря, многого не понимаю, — пожала плечами Тамара. — Слишком уж туманно!

— И я тоже, — призналась ей соседка. — Но ведь на все эти вопросы нам отвечать и писать придется?!

— Ну, что ж, так и ответим, что не понимаем, и только.

— Ой, что вы!.. Это значило бы потерять в их глазах всю свою репутацию педагогическую… Лучше уж притвориться понимающими.

— О чем вы, сударыни, говорите? — вдруг обратился к ним Агрономский, обводя ту и другую вопрошающим взглядом. — Вы, кажется, сказать хотите что-то?

— Н-нет, я ничего… я так только, — замялась в ответ ему смутившаяся учительница.

— В таком случае, я попросил бы более внимания, — заметил ей не совсем довольным тоном руководитель и перевел глаза на Тамару. — Может быть, вы имеете что спросить или заметить?

— Если позволите, — поднялась та с места.

— Пожалуйста-с.

— В этой программе, — начала она, — кое-что для меня совсем непонятно, и я просила бы разъяснить мне…

— Что же именно? — наморщился Агрономский. — Например?

— Например, что это за «психологические данные», во- первых, — прочла она в своем листке, — «служащие основой для правильной постановки обучения?» Во-вторых, «теория чувствований и желаний», или вот тоже «принцип индивидуальный и принцип социальный»?.. И еще вот эти «законы сочетания душевных продуктов»?..

— Что же тут непонятного? — притворно удивился «руководитель», с видом напускного авторитета. — Самые простые, элементарные вещи!

— Да всё, если хотите, — откровенно созналась девушка.

— Как «все»?!. Что вы хотите этим сказать?.. Что это значит «всё?»

— Просто, всё непонятно, и только.

— Хм!.. В таком случае, извините, мне остается только пожалеть о степени вашего развития, — не без ядовитости заметил ей Агрономский.

— Вот потому-то я и прошу разъяснить мне, — скромно ответила Тамара.

— Не будемте забегать вперед: в свое время все разъяснится, — увильнул он от прямого ответа и прибавил внушительным тоном, что покорнейше просил бы господ слушателей не нарушать вообще хода конференции.

— Очевидно, он и сам не понимает, — шепнула Тамара на ухо соседке, которая только улыбнулась на это, закусив губы.

— Предметом сегодняшней нашей беседы, — начал между тем докторальным тоном Агрономский, — имеет быть «рациональное обучение и воспитание вообще», а в частности, как путь к его достижению, — экспериментально-развивательный метод элементарного образования и его преимущества перед наглядно звуковой и ­членораздельно-образовательной системой, по методе, рекомендуемой авторитетным нашим педагогом г.Паульсоном.2

Вслед за этим он позвонил в стоявший перед ним бронзовый колокольчик, на звук которого в дверях появился какой-то домашний парень — не то лакей, не то работник.

— Внесите сюда, прошу вас, вещественные предметы, — приказал ему хозяин, — и через минуту парень притащил и положил на пол перед столом старую тележную ось, дугу, пилу, ухват, кочергу и печную заслонку. — Благодарю вас, можете удалиться, — кивнул ему «руководитель». — Или нет, останьтесь! — остановил он уходившего парня. — Вы нам сейчас пригодитесь.

Парень скромно отошел к сторонке и стал за стульями.

— Первая наша задача, — продолжал Агрономский, обращаясь к «учебному персоналу», — первый наш, так ­сказать, педагогический долг, если мы желаем быть сознательно-рациональными педагогами начальной народной шкалы, это — не столько учить, сколько развивать, или иными словами: учить поменьше, развивать побольше, и притом не иначе, как забавляя. Все учение, в сущности, должно быть легкой забавой.

— Да, и вот семь даров Фрёбеля, — начал было, прервав его речь, Пихимовский, но на первых же словах запнулся и далее не продолжал, будучи вовремя предупрежден дру­жеским толчком де Казатиса, — не перебивайте, мол, досточтимейший!

— Но каждый раз, прежде чем приступить к своей задаче, — продолжал, как бы не слыхав его, Агрономский, — учитель непременно должен фиксировать внимание учеников. Например: учитель хлопает в ладоши и спрашивает учеников: «Что я сделал?» — Ученики должны отвечать ему: «Вы ударили в ладоши». Тогда учитель приступает к черчению пальцем в воздухе различных предметов; например, чертит крест, или лестницу и т.д. и спрашивает каждый раз учеников: «Что начертил я?» А те отвечают: «Вы начертили крест», или «Вы начертили лестницу». И когда внимание их достаточно уже будет этим способом фиксировано, — только тогда, но никак не раньше, может учитель приступить к экспериментально-­развивательной лекции. Госпожа Культяпкина, пожалуйте к доске! — вызвал он одну из учительниц и затем обратился к парню-работнику, — Иван, подымите первый предмет, лежащий на полу справа, считая по порядку от меня, то есть от вашей левой руки к правой.

Иван ровно ничего не понял и тщетно искал по полу глазами, что именно приказывают ему поднять, пока наконец не схватил на удачу кочергу с заслонкой.

— Э, боже мой, как вы невнимательны! — передернулся Агрономский. — Справа, говорю, справа, то есть от вас первый предмет слева.

— Это ось-то? — домекнулся наконец работник.

— Ну, конечно! Разве не видите?

— Да вы бы, сударь, давно так сказали!

— Что такое «давно»!.. Кажется, уж и то мой способ изъяснения точнее точного и не требует никаких переспросов, а только маленького внимания.

Парень поднял ось и, положив ее горизонтально на руки, стал перед столом в совершенном недоумении, зачем, мол, это? И что из этого будет?

— Повернитесь, Иван, лицом к этой барышне, которую вы видите у черной классной доски, и покажите ей ваш предмет.

При этих словах парень сразу точно бы обомлел и, метнув недоумевающий взгляд сначала на своего хозяина, потом на барышню, потом опять на хозяина, продолжал стоять неподвижно, — только физиономия его приняла несколько смущенное и потому глупо улыбающееся выражение.

— Покажите же, говорю, ваш предмет этой барышне, — вразумительно повторил ему Агрономский.

— То ись… как это… мой предмет?.. — запнулся в замешательстве парень, готовый вконец уже сконфузиться.

— Какой вы странный! — солидно пристыдил его хозяин. — Понятно, тот предмет, который вы держите в руках.

Вадим Рубцов, иллюстрация к роману В.Крестовского «Торжество Ваала»

Парень повернулся к девице у доски и протянул вперед руки с осью.

— Госпожа Культяпкина! — что вы видите в руках у Ивана?

— Вижу ось, — отозвалась барышня.

— Хорошо-с. Возьмите мел и напишите на доске это слово, сначала печатными, а затем письменными буквами.

Та написала «ось» два раза, как требовалось.

— Объясните, что именно вы написали?

— Я написала два раза слово «ось», из которых первое по печатному, а второе по письменному алфавиту.

— Прекрасно-с. Теперь вы должны фиксировать внимание учеников на составные элементы данных литер, то есть, что именно мы в них находим? — Мы находим в них сначала кружок или нолик, затем полкружка или полнолика и наконец палочку с булочкой или с приписывающимся к палочке обратным полуноликом, что и составляет немую букву, глупо называвшуюся в старых букварях «ериком» и служащую для обозначения мягкого окончания звука, а в совокупности, все это составляет?..

— Составляет слово «ось», — подхватила барышня.

— Превосходно-с! — Теперь пожалуйте поближе и рассмотрите внимательно данный предмет, который вы видите в руках у Ивана. Рассмотрели?

— Рассмотрела.

— Хорошо рассмотрели?

— Кажется.

— «Казаться» ничего не должно в нашем деле, позвольте вам заметить, — внушительно проговорил Агрономский. — Здесь все требует совершенно положительного определения и самого тонкого выражения. Итак, хорошо ли вы рассмотрели предмет?

— Рассмотрела хорошо, — удостоверила его г-жа Культяпкина.

— Прекрасно-с. Расскажите же и назовите нам его составные части. Что вы здесь видите?

Девушка недоумело окинула его взглядом, потом — совершенно так же, как и Иван за минуту пред этим — опять взглянула на «руководителя» и молчала в видимом недоумении — чего ему от нее надо? Чего он пристал к ней?

— Ну-с, что же мы видим в этом предмете? — продолжал он. — Начинайте-с.

— Ось вижу, и только, — пожала она плечами, с таким выражением в лице, которое невольно говорило: да отвяжитесь же, наконец, будьте так милостивы!

— Нет, не то! — сделал нетерпеливую гримасу Агрономский, начиная уже досадливо и нервно корёжиться. — Мы видим здесь, — докторально продолжал он недовольным и как бы вдалбливающим тоном, — первое — подушку; показывайте рукой на подушку… Вот так!.. Ну-с, второе — плечи; показывайте на плечи, одно правое, другое левое; третье — рога; указывайте рога в том же порядке, один правый рог, другой левый рог. Затем следуют: шкворень, чеки, гайки и т.д. Вот что мы видим, понимаете-с? Технически на языке педагогов это называется педагогическим рассмотрением предмета.

— Да, и вот семь даров Фрёбеля, — начал было опять Пихимовский, но опять замолк, не договорив, вовремя остановленный де Казатисом. Вместо продолжения членораздельных звуков его речи, слышалось некоторое время одно только чавканье его губ, как бы смаковавших что-то, но и то вскоре затихло под наитием старческой дремоты.

Н.Е.Сверчков «С обеда на покс». Телега.
Н.Е.Сверчков «Катание в коляске (Александр II с детьми)». Ландо.

— Затем, — продолжал Агрономский, — вы должны сделать описание предмета, то есть определить, что такое ось, из чего она сделана, ее назначение и употребление, а кстати, пересчитать составные части телеги и других колесных экипажей, от телеги до фаэтона и ландо, и объяснить при этом, кто ездит в телеге, а кто в ландо, возбудить сочувствие к первому и внушить достодолжное отношение ко второму. После этого наступает очередь катехизации предмета. Учитель берет данный предмет и спрашивает у ученика: «Что у меня в руках?» Тот отвечает: «Ось». — «Что такое ось? Из чего она ­сделана? Какие ее составные части? К чему она служит?» и т.д. Затем, когда из катехизации предмета учитель убедится, что ученик достаточно усвоил себе, наконец, понятие о том, что такое ось и ее назначение, роль ее в составных частях экипажа и прочее, тогда он для гимнастики языка заставляет ученика произносить скороговоркой — непременно скороговоркой! — следующее упражнение: «Оси не осы, и осы не оси. У осы усы. Нет, не усы у осы, у осы усики, и суслики с усиками». Учитель заставляет повторять эту скороговорку до тех пор, пока ученик не научится произносить ее быстро, чисто и без запинки, а тогда уже для гимнастики мозга может задать соответствующую загадку, как относительно оси, так и относительно осы. Затем уже в ­следующий урок, как советует г.Паульсон, можно в последовательном порядке перейти к экспериментально-развивательному упражнению с дугой, ухватом, кочергой, заслонкой и т.д. Но каждое упражнение обязательно кончать, для развлечения и забавы, непременно соответствующими скороговоркой и загадкой.

— Ну, нет, позвольте, однако! — авторитетно перебил его вдруг Ермолай Касьянов. — Вы говорите, — загадки. Какова загадка тоже!.. Загадка загадке рознь!.. Иная такая загадка, что бабам только платком закрываться в пору от сраму-то. Это так тоже нельзя, не годится.

— Xoрошо-c. Но я не понимаю, к чему вы это клоните? — обратился к нему Агрономский, очень недовольный, что опять его перебили. — Вы потрудитесь изложить нам вашу мысль яснее.

— А к тому и клоню, изволите ли видеть, что приходит этта ко мне онамедни мой мальчонка младший из школы. Хошь, говорит, тятенька, я те загадку загадаю? — Ну, загадывай. А он мне — на-ко-сь! — и выложи вдруг, да такое, что при дамском поле, извините, и сказать не отважусь. Я так и обомлел, — ушам своим не верю! — да за вихор его, за вихор!.. Ах ты, мерзавец, говорю, смеешь ты отцу такие мерзости докладывать! Да и оттаскал же его за вихры-то, благо своя рука владыка!.. А он ревет этта, а сам пытает: за што, тятенька, бьешь? У нас эта самая загадка в книжке пропечатана. — Врешь, говорю, пострел! Станут в книжках экой срам печатать! Ни в жисть не поверю! — А ей-Богу же, пропечатано! И сам сейчас этта книжку приносит и показывает. — На, говорит, гляди. Глянул я, и сам не понимаю, во сне ли мне это, аль и в сам-деле наяву по печатному читаю?! — Какая такая книжка, думаю? Глядь на обложку, — Паульсонова «Первая учебная книжка» прозывается, «Классное пособие». Хорошо пособие!.. А ведь одобрена тоже!.. Так вот какие загадки-то бывают, — благодарю покорно!3

Это сообщение Передернина произвело во всем обществе некоторый эффект скандала и вызвало в меньшинстве отчасти смущение, а в большинстве возбудило главным образом игривый интерес скабрезного свойства. Всем захотелось познакомиться с курьезной загадкой, — что, мол, там такое? И какими судьбами могла она попасть в «классное пособие»? Потребовали на сцену инкриминированную книжку и предложили Ермолаю Касьянову указать, где именно ­вычитал он такую прелесть? Тот отыскал страницу и молча, с торжествующим видом передал перегнутую книжку Агрономскому, который прочел в ней про себя отмеченную загадку, но, к удивлению Передернина, нимало не смутился.

— Не понимаю, что ж вы тут нашли такого? — пожал он плечами и недоумело оглянулся на своих соседей. — Посмотрите, пожалуйста, господа, может быть, вы что-нибудь найдете, а я, признаюсь, не вижу ровно ничего непристойного. Самая невинная загадка!

Книжка пошла по рукам у всех заседающих за большим столом и вызвала несколько удивленных или двусмысленных улыбок и несколько пикантных замечаний и пояснений на ухо между соседями. Явилось предположение, что это кто-нибудь, вероятно, подшутил над г.Паульсоном, сообщив ему такую загадку, а он, как немец, чуждый русскому народному быту и духу, взял да и вклеил ее, ничтоже сумняшеся, в свою книжку, — иначе оно, конечно, и быть не могло бы.

Иосиф Паульсон

— Да нет, ведь это как понимать-с! — заспорил с вечным своим капризным кривляньем Агрономский. — Зачем же непременно видеть в ней неприличный смысл, когда ее можно приурочить к чему хотите, — например, к орешку, к куриному яичку, или к улью с медом, а может и еще к чему, такому же, — стоит только напрячь немножко свое остроумие и подумать!4

— Полноте! Чего там думать еще, куда приурочивать, если она испокон века уже приурочена известно к чему, и весь народ крещеный знает это! — возразил ему Передернин.

— А знает, так из-за чего же вы тогда гвалт поднимаете?! — довольно резко обратился он к последнему. — Важность какая, скажите пожалуйста, если дети ваши прочтут в книжке то, что они и без того уже знают!.. Истинно реальное воспитание в том-то, батюшка мой, и состоит, чтобы приучать ребенка смотреть на вещи прямо, и понимать их наголо, без флера и прикрас, а как есть в самой природе, чтобы называть вещи настоящими их именами. В этом весь смысл реального воспитания, и — воля ваша — я не понимаю, чем вы тут возмущаетесь?! Это — извините — с вашей стороны порядочное-­таки ретроградство, катковщина какая-то выходит!

— Да что вы мне каждый раз все катковщина да катковщина! — обиженно возвысил голос Передернин. — Что я за Катков такой дался вам!.. Вы не смеете обижать так порядочного человека!.. Я не позволю!.. Катковщина, скажите пожалуйста!.. У кого катковщина, а у кого жидовщина!.. Эдак-то коли учнем попрекать друг друга…

— Господа!.. Господа, позвольте! — солидно убеждающим и примирительным тоном поспешил остановить их де Казатис. — Ермолай Касьяныч! Алоизий Маркович!.. Что вы это?! Зачем?.. Позвольте помирить ваш спор… Позвольте-с, один вопрос: книжка эта одобрена ученым комитетом или не одобрена?

— Одобрена! — откликнулось ему несколько голосов со скамеек и стульев.

— Тогда и толковать не о чем! Значит, она признана удобной и полезной для юношества, и никакого в ней смысла особенного в этих загадках не найдено, — ну и успокоимтесь на этом, не будемте спорить!.. Правительство одобряет, цензура пропустила, так нам-то что!

— Я прошу слова! — неожиданно, но как раз кстати поднялся с места Нестор Модестович Пихимовский.

— Ну-у, заведет теперь машинку насчет мыловарения! — подмигнул по соседству Семиоков Ратафьеву, в то время как Агрономский с Передерниным обменивались между собой примирительными кивками и улыбками, выражая тем взаимные извинения.

— Я прошу слова! — повторил погромче старец, поводя, словно котик, направо и налево головкой.

— Пожалуйста, пожалуйста!.. Просим!.. Господа, внимание!.. Слово досточтимейшему! — засуетился Агрономский.

— Семь даров Фрёбеля, — начал Нестор Модестович и призадумался.

— Семь даров Духа Святого, хотите сказать вы? — громко и с чуть-чуть насмешливой улыбкой поправил его Передернин.

— Духа? — удивленно взглянул в его сторону старец, не взяв ещё себе в толк, про какого духа говорят ему и что им надо. — Зачем духа?.. Нет, семь даров Фрёбеля, хочу сказать я… Не сбивайте меня, пожалуйста… Семь даров Фрёбеля, которые усвоены теперь в моей образцовой школе мыловарения, смею думать, служат наилучшим мотором для развития юных способностей. Дары эти суть: первый дар — мячики, такие хорошенькие разноцветные мячики, — лиловенький, красненький, синий, желтый и прочие, с цветными шнурочками; второй дар — цилиндрики, третий дар — кубики, много, много кубиков!.. Четвертый дар — кирпичики, пятый дар — призмочки, шестой — планочки, седьмой — дощечки. Из этих семи даров составляются все познавательные, математические, жизненные и изящные формы…

— Позвольте, то есть как же это? — с недоумением спросил де Казатис. — И математические, и жизненные, и что еще?..

— Изя-ящные! — протянул Пихимовский с грациозным жестом вроде воздушного поцелуя. — О, это чрезвычайно занимательно! Я сам даже увлекаюсь иногда до такой степени, что дня по два, по три провожу с этими кубиками — ей-Богу!.. И даже времени не замечаю!.. Видите ли, как это делается: начинается курс образования ребенка с мячиком; я беру мячик за шнурочек и начинаю то вращать, то качать его перед глазами моей ученицы, или ученика, — это как угодно. Вращаю и приговариваю по руководству: «Вот мячик! Видишь, мячик, красный мячик, красный мячик, красный мячик…» Или «Синий мячик, синий мячик, синий мячик» и т.д., до тех пор, пока ребенок не познает всех цветов спектра. Тогда я перехожу к последовательным эволюциям с мячиком, причем есть и песенка, которую обучающий должен сперва сам выучить наизусть:

«Катись, катись.
То вверх, то вниз!
На ящик скок,
Чрез правый бок!
Чрез ящик скок,
На левый бок!»

— Это все чрезвычайно развивает внимание и познавательную способность ума! — умиленно воскликнул Пихимовский. — Потом, милостивые государыни и государи, перехожу к кубикам — продолжал он, — и на этом втором даре в целом ряде строго последовательных упражнений развиваю в обучаемом понятия о делимости тел, но и тут непременно с песенкой:

«Целый кубик, целый кубик,
Половинок две;
Одна тут, одна там,—
Вот и кубик пополам!»

И при этом, конечно, варьирую посредством манипуляций, соединенных с эволюциями, соответствующие положения кубиков:

«Две половинки, две половинки,
Эта вверх, эта вниз.
Четыре четверки, четыре четвертушки,—
Две четверки наверху,
Две четверочки внизу.
Вот и две впереди,
Вот и две назади,—
Восемь вышло здесь восьмушек
Полезных игрушек!»

— Я ведь нарочно ездил за этим в Петербург, — похвалился старец. — Да, нарочно!.. И брал уроки в «детском саду» у фрёбеличек.

— В Демидроне? — с комической серьезностью спросил Семиоков.

При этой выходке многие, не выдержав, так и прыснули со смеху.

Агрономский с беспокойством оглянулся вокруг себя и обвел укоризненно-строгим взглядом не в меру смешливых слушателей.

— Прекрасно-с. Так что же собственно вы желаете? — поспешил он обратиться к старцу, чтобы хоть этим вопросом притушить поскорее не в пору взыгравшуюся веселость собрания, и предвидя, что если не положить всему этому конец сейчас же, то с одной стороны кубикам и песенкам, а с другой смешливому фырканью, пожалуй, и конца не будет.

— Я?.. Я собственно ничего не желаю, — скромно развел руками Пихимовский, — но я хочу предложить почтенному собранию ввести семь даров Фрёбеля в наши народные школы, как главную основу для рационального образования русского народа в лице его молодых поколений, и если предложение мое будет удостоено благосклонного приема, то я готов пожертвовать эти дары для каждой земской школы нашего уезда, от моего имени, на пользу общественную.

— Собрание своевременно обсудит ваше предложение, — обнадежил его Агрономский, — а пока постановляет, надеюсь, господа, единогласно? — обвел он пригласительным жестом всю залу, — выразить нашему достойнейшему сочлену за его великодушное предложение общественную признательность.

— Согласны!.. Постановляем и утверждаем… Единогласную! Общественную!.. Урра-а! — раздались со всех концов дружные голоса, смешавшиеся с общими аплодисментами и шумом передвигаемых при вставании стульев.

Осчастливленный знаками такого внимания и раскланиваясь на все стороны, старец умилился, прослезился и дробными шажками поспешил удалиться на время из залы, ­чувствуя необходимость в мамке.


1 По всей видимости, прототипом его является Николай Федорович Бунаков — педагог начального обучения, который вел большую работу среди народных учителей: читал лекции, проводил показательные занятия, руководил 11-ю учительскими съездами. Н.Ф.Бунаков развивал идеи К.Д.Ушинского, подробно разработал методику объяснительного чтения, в соответствии с его, Ушинского, дидактическими и методическими установками и таким образом вывел основные принципы школьной пропаганды. Важнейшим делом считал ­подготовку народных учителей и увеличения их числа в школах вдвое. По причине политической неблагонадёжности правительство трижды запрещало Бунакову руководить учительскими съездами и курсами. В 1902 он был арестован и выслан в Острогожск Новгородской губернии с лишением права занятия педагогической деятельностью. [Прим.ред.]

2 Иосиф Паульсон — прогрессивный педагог, сторонник объяснительного чтения, один из организаторов «Педагогического общества» в Петербурге и один из основателей и редакторов педагогического журнала «Учитель». Публиковал для народных учителей руководства по начальному образованию, знакомил их с методикой преподавания, с основами детской психологии и т.д. Активно участвовал в педагогических собраниях наставников и преподавателей, а также в создании «Фрёбелевского общества». [Прим.ред.]

3 Щадя чувство скромности читателя, автор не может себе позволить привести данную загадку, которую желающие проверить автора могут найти на стр. 40 «Первой учебной книжки» г.Паульсона. Неприличный смысл этой загадки известен всему русскому простонародью.

4 Поскольку современные читатели в плане секспросвета значительно превосходят читателей XIX века, дотошный редактор берет на себя смелость привести здесь данную загадку, ради которой был сделан запрос в Российскую Государственную Библио­теку на сканирование «Первой учебной книжки» Паульсона. Текст загадки: «Стоит дерево мохнато, в мохнатом-то гладко, в гладком-то сладко; про эту сласть есть у нас снасть» (снасть — инструмент). [Прим.ред.]


Предыдущая страница * Содержание * Следующая страница