XI. Маленький съездик

Накануне сочельника дети были распущены по домам, и школа на все время рождественских праздников закрылась. На третий день Рождества около полудня, вдруг пожаловал туда г-н Агрономский в сопровождении старшины, сельского старосты и сотского, и приказал Ефимычу попросить учительницу к нему в классную.

— А мы тут у вас хотим маленькую пертурбацию произвести, — любезно обратился он к Тамаре. — Нужно будет на время очистить эту комнату.

Та, не зная еще в чем дело и в ожидании дальнейших разъяснений, только глядела на него с выражением молчаливого вопроса.

— Помните, я говорил вам насчет маленького съезда, — пояснил он. — Ну-с, так вот, предполагается поместить тут у вас четырех учителей, — вы ничего не будете иметь против?

— Если это необходимо, — склоняя голову, поневоле согласилась Тамара, которой вовсе не улыбалась перспектива такого стеснительного соседства.

— Совершенно необходимо, — удостоверил он тоном хотя и мягким, но не допускающим дальнейших возражений— совершенно-с, потому что иначе никак не обойдемся. У меня в доме больше нет свободного места, все уже распределено и расписано, кому где, и вот, к сожалению, четырем человекам не хватает помещения. А тут у вас целый класс свободен! Вас это не стеснит, надеюсь, так как дни и вечера мы будем проводить там, у меня, а сюда только на ночь. Куда же им, бедным, деваться, сами согласитесь!

Тамара заявила, что если бы даже и стесняло, то что же делать, когда нельзя иначе!

— Значит, вы согласны? — обрадовался Агрономский. — Ну вот и прекрасно… А затем, и еще маленькая просьбица! — слегка залебезил он, потирая себе ручки.

— Что прикажете? — отозвалась девушка.

— Прошу-с, прошу, — приказывать не смею! — с усиленной любезностью поправил он ее выражение. — Дело в том, что не приютите ли вы у себя, кстати, и одну учительницу, которой тоже не хватает места?

— Отчего же, с удовольствием, — согласилась Тамара, но заметила только, что у нее в комнате нет ни лишней постели, ни дивана, где могла бы поместиться эта гостья.

— О, это ничего не значит! Это все вам доставят. — Вот, почтеннейший наш Сазон Флегонтов, — любезно указал он на старшину, — это он уже всем распорядится… Он у нас такой милый человек и друг просвещения, к тому же, — все хлопоты по этой части на себя взял… Кровати и сеннички будут, — это он уже нам раздобудет на селе, — ну, а насчет подушек там, простынь, да одеял, я уже оповестил учительский персонал, чтоб они все это с собой захватили… У каждого есть ведь какая-нибудь подушчонка, да плед. Это-то не представит затруднений… Главное, теплый угол был бы.

— Да уж этого я распорядимши насчет дров, это не сумлевайтесь! — отозвался польщенный «друг просвещения» не без самодовольного бахвальства. — Сегодня же начнем жарить все печи, так что, — что твоя баня будет!

Агрономский распорядился перенести черную доску к себе в усадьбу для надобностей съезда, а парты убрать на время в сарай, — и комната получила достаточно простора хоть бы и для восьми кроватей. Открытие съезда предполагалось на следующий день; но Тамаре ввиду навязанного ей сожительства пяти посторонних лиц было главным образом интересно знать, сколько времени может он продолжаться.

— Это будет зависеть от расположения, — поморщился Агрономский, — смотря как… дня два, может и три, но больше-то едва ли. Ведь тут главное доставить вам всем маленькое развлечение, — поспешил он пояснить ей с елейной улыбкой, — для нравственного, так сказать, освежения, чтобы с новыми силами бодрее потом приняться за дело, — вот что-с!.. Ну, и педагогические вопросы, конечно, — это уж само собой, — в интересах общего сближения и обмена мысли… Знаете, для единства направления в преподавании, это очень важно. А вам в особенности, — прибавил он, — будет полезно: познакомитесь с товарищами, с интеллигенцией нашей, — людей, — по крайней мере, увидите.

К вечеру все постели, собранные у кое-кого из зажиточных крестьян, были уже поставлены старостой на место, полы подметены, печи натоплены, — словом, как в школе, так равно и в барском доме Агрономского, все уже приготовлено к приему ожидаемых гостей. А на следующий день Тамара с утра уже разновременно видела в окно, как по селу плелись трусцой к усадьбе на одиночных крестьянских кляченках, — кто на розвальнях, кто в санках, — сельские учителя и учительницы, закутавшись выше ушей в свои пледы, со своими саками, узелками и чемоданчиками. Около часу дня по направлению к усадьбе же прокатили вдоль села на двух тройках с бубенцами какие-то, должно быть городские, приятели Агрономского с двумя какими-то дамами, а за ними проковылял по ухабам закрытый со всех сторон возок старинного помещичьего типа на «собственных» саврасых выкормышах. Вскоре после этого работник из усадьбы привез в школу и сдал с рук на руки Ефимычу скромные пожитки четырех учителей, а сам заявил Тамаре, что «барин прислали-де по вас лошадь и просят поскорее, все уже собрамшись».

Н.П.Богданов-Бельский «Новые хозяева. Чаепитие»

Легкие санки в одиночку живо доставили ее к Агрономскому, где она застала уже довольно большое общество. Комнаты, в которых собралось это общество, во многом сохранили еще следы старинного барства, но, разумеется, не из желания со стороны нового хозяина сохранить их как заветную память прошлого (да и что могло быть тут для него заветным!), а просто по невниманию и равнодушию к ним, либо потому, что тот или другой остаток старины не успел еще пока получить у него более утилитарного применения. Высокие потолки и стены с лепными карнизами, со старинными люстрами по середине, с хрустальными бра и бронзовыми кенкетами в простенках носили на себе в иных комнатах орнаментацию во вкусе рококо, а в других были расписаны в классическом стиле «empire», изображая по углам и бордюрам жертвенные треножники, пламенники Гименея, колчаны Амура да вакхические тирсы с бубнами и масками в гирляндах цветов и винограда. На стенах висело несколько закоптелых картин в массивных, когда-то золоченых рамах, и несколько старинных родовых портретов, в костюмах XVIII и начала нынешнего века, но все это в страшно запущенном виде. В зале стояли английские часы в высоком деревянном футляре, а в углах, на мраморных тумбах, бронзовые канделябры в виде египетских обелисков и фарфоровые вазы старинной Невской фабрики. Мебель в жанре Louis XV или Жакоб, старинные кресла и стулья красного дерева либо карельской березы с деревянными спинками и подушками без пружин.

Все это уцелело здесь еще со времен дедов и прадедов нынешних беспоместных представителей рода Гвоздово-Самуровых. Новый же хозяин внес сюда лишь несколько фотографий, изображавших, вероятно, его друзей и родственников, да какой-то особенный патентованный спиртомер, да еще разбросанные по всем подоконникам и, вообще, где попало отчеты и протоколы очередных и экстренных земских собраний, нумера «Голоса» и книжки либеральных журналов. Сам он похаживал теперь между своими гостями, что называется, гоголем, в несколько приподнятом, отчасти даже торжественном настроении, точно бы именинник. Он представил Тамару всем свои гостям, в числе коих были почему-то две земские акушерки, и особо перезнакомил ее со всеми учителями и учительницами. Учителя — все молодые люди по большей части, отличались скромным, неуклюже застенчивым видом и глядели вначале бирюками, точно бы дивясь самим себе, — как это, мол, попали мы в такое большое общество и что из этого ­выйдет?.. Они каждый раз неловко вставали перед Агрономским, если тот обращался к кому из них с каким-либо вопросом, и разговаривали с ним не иначе, как стоя. Видно было, что этот народ, если и не чувствует себя забитым, то с непривычки вообще стесняется перед «начальством». Зато учительницы держали себя гораздо развязнее и даже сами первые заговаривали и зашучивали с этим «начальством», как бы желая показать перед учителями и даже друг перед дружкой, что хотя оно и начальство, а мне это все равно, я-де с ним без чинов, совсем запросто! Но тем не менее все они порядочно-таки перед ним лебезили и старались быть как можно любезнее; даже кокетничали с ним по-своему. Учителя были одеты скромно, но прилично, в чистом белье и черных сюртуках, и только один из них, более всех угрюмый и кашлатый,1 резко отличался от остальных своей вышитой рубахой-косовороткой, отсутствием галстука, клетчатым пиджаком и смазными сапожищами. Впрочем, и у остальных сапоги были, большей частью, высокие.

«Женщины в университете» Гравюра с рисунка К.А. Трутовского. 1860 – е годы.

Из четырех учительниц две оказались стриженными и в очках; но затем, в остальном костюме между всеми четырьмя не замечалось почти никакого различия. На каждой из них, поверх черной шерстяной юбки довольно узкого и короткого покроя, была надета серая или синяя кофта, — вроде рабочей блузы, стянутая кожаным кушаком, при совершенном отсутствии корсета, так что темное кашемировое платьице Тамары несмотря на всю свою скромность резко выделялось между ними своим, более или менее, модным фасоном, изящно обрисовывая стройную фигуру девушки. Этот наряд ее составлял бы здесь совершенный диссонанс, если б не Марья Антоновна Шпицбарт, — особа для педагогики посторонняя, но приглашенная сюда собственно «для приятной компании» земских друзей г-на Агрономского. Это была одна из земских акушерок, — девица или дама весьма бойкого и «модного» вида, с золотым пенсне на носу, хотя и стриженная, но зато очень кокетливо завитая барашком, и одетая даже с известным «шиком» в шелковое платье со шлейфом, и в кокетливую полумужскую жакетку с бархатными отворотами и шелковым галстучком на шее, из-под которого спускалась длинная золотая цепочка от часов, а из нагрудного кармашка торчал наружу кончик пунцового футляра. Другая акушерка — крупная, краснощекая и круглоликая поповна с красными руками, — девица из так называемых «ядреных», у которых, как говорится, хоть орехи на плече щелкай! — Эта хотя и приближалась по тону и ухваткам к стриженым учительницам, но «соблюдала себя» более по-женски, отличаясь, между прочим, роскошной косой, которая длинным жгутом падала ей на спину. Все эти девицы для придания себе пущей независимости разговаривали и смеялись нарочито громко и с апломбом, ходили по зале очень бойко, размахивая руками, глядели самоуверенно и беспрестанно дымили папиросами. Тамару, благодаря ее не подходящей под их шаблон наружности, встретили они искоса и отнеслись к ней с самого начала довольно сухо, за ­исключением, впрочем, нарядной Марьи Антоновны, которая сразу изъявила даже некоторую тенденцию взять ее как бы под свое покровительство.

Кроме учительского и акушерского «персонала» здесь находились налицо и несколько приятелей Агрономского, его соратников по земству из торжествующей, то есть правящей партии. Один из них, г-н Ратафьев, с почтенной наружностью кряжевого «русского человека», с широкими скулами и маленькими медвежьими глазками, был достопримечателен тем, что ухитрялся занимать одновременно чуть не до дюжины теплых мест и хлебных должностей в разных общественных учреждениях уезда. Будучи членом земской управы, он состоял, между прочим, товарищем директора общественного банка и бухгалтером того же банка, и приходорасходчиком управы, и опекуном над имуществом каких-то малолетних, и членом конкурсного управления над делами нескольких несостоятельных купцов, и почетным мировым судьей, превратясь постепенно из простого управского писца в богатого бабьегонского домовладельца и воротилу в городском и земском самоуправлении.

Другой, г-н Семиоков, известный более под именем «милого Петра Ильича», или «милого Пьеро», — высокий, не без умеренного дородства, брюнет несколько армянского типа, с прелестными подкрашенными усами и вечно ­подвитой шевелюрой — коками вперед, в том роде, как обыкновенно изображаются франты на провинциальных парикмахерских вывесках, одетый всегда изысканно, по моде самого современного, но дурного тона, с брильянтовыми запонками и множеством сверкающих самоцветными камнями перстней и колец на коротких, припухлых пальцах выхоленных, белых рук. Воображая себя большим сердцеедом и, между прочим, покровительствуя под сурдинку Марье Антоновне, г-н Семиоков ухитрялся служить бесплатным членом одновременно в обеих управах: и в земской, и в городской, — из одной-де бескорыстной любви к «принципу зельфгувернемента».2 Но злые языки эту бескорыстную любовь объясняли тем, что «милый Петр Ильич» очень любил браться за всякого рода общественные сооружения «хозяйственным способом» и вообще за всякие земские и городские дела и работы, если они отдавались с подряда. Является подряд в земстве, — он, как «свой человек» обеих управ, очень обязательно доставляет «сходные» справочные цены на весь потребный материал из городской управы в земскую; открывается какая-либо работа для города, — «милый Пьеро» уже тут как тут со справочными ценами из земской управы в городскую. Затем он приглашает ту или другую управу к себе на завтрак, после которого келейно, с глазу на глаз, обусловливается круговая дележка между Петром Ильичем и приглашенными членами, — и выгодный подряд всегда благополучно остается за ним, как за самым «благонадежным» и «добросовестным» человеком, с единогласным устранением всех прочих конкурентов. Поэтому милого Пьеро заглазно называют также «ходячей или перемётной справкой»; но насколько первые две клички ему нравятся, настолько же последнюю он не любит, считая ее прямо за «диффамирующее3 его обстоятельство».

Третьим гостем, из самых почетных, являлся некий гладенький, чистенький, всегда свежевыбритый и надушенный старичок, с отложными воротничками à l’enfant,4 с ­младенческой улыбкой на устах, сложенных всегда фитой,5 как будто бы он собирается произнести французское слово «ротте», и с глянцем на румяных щечках, делавших его похожим на крымское яблочко. То был Нестор Модестович Пихимовский, спорадически уцелевший какими-то судьбами остаток от прежних помещичьих времен, которого крестьянская реформа, вместе с Герценом и Огарёвым,6 сбили когда-то с панталыку — даже до подачи «петиции» о снятии с него дворянских прав или о приравнении таковых к правам крестьянского сословия, причем он так и остался без панталыку уже навеки, являя собой, в некотором роде, либеральные земские мощи.

Герцен и Огарёв

На восьмом десятке жизни и в состоянии почти уже полного рамолисмента,7 он, подобно другу своему де Казатису, тоже неукоснительно причислял себя к «молодому поколению» и вообще был очень озабочен тем, что о нем подумает «молодое поколение», что оно скажет и, в особенности, что напишет о нем в газетах. И если в какой-либо газете появлялся о нем порой отзыв, хотя бы короче воробьиного носа, как о либеральном земском деятеле, он носился с этим номером, как «с писаной торбой», разъезжая по всем своим знакомым и с умилением показывая им лестные для себя строки, — вот, дескать, вспомнили-таки, оценили наконец и поняли!.. Несомненно, впрочем, одно, что это был человек чистого сердца, мягчайшей души и невиннейшего мировоззрения на практическую сторону жизни. Надувать его можно было сколько угодно — была бы только охота! — равно как и занимать у него деньги без отдачи, и этим, конечно, пользовались. Старый холостяк и чуть ли не извечный девственник, никогда не вкушавший от древа познания добра и зла, и потому крайне умеренный в личных своих потребностях даже до такой степени, что не ел никогда никакого мяса, питая к нему природное отвращение, — он обладал очень хорошим состоянием, которого ему некуда было проживать и некому оставить, разве только каким-то внучатым племянникам. Поэтому он основал в уезде на собственные средства «образцовую женскую школу рационального мыловарения», с курсом химии и «мыловедения», отстроил ее роскошным образом, в изобилии снабдил всем необходимым и, в заключение, презентовал ее своему земству, продолжая ежегодно затрачивать немалые суммы на поддержание этого, в сущности, ни на что и никому не нужного своего детища; но с тем, однако, условием, чтобы оно навсегда сохранило наименование «земской школы Пихимовского» и значилось бы под этим названием во всех земских отчетах. В этом состояло главное его самолюбие. Кроме того, несмотря на свой рамолисмент, а может быть, именно вследствие такового, он вменял себе как бы в священнейший долг не пропускать, по возможности, ни одного земского собрания в своем уездном и губернском ­городе и ни одного частного съезда земских «деятелей и сеятелей», если только съезд этот мало-мальски мог касаться «молодого поколения». На всех таких собраниях и съездах он непременно «подымал вопрос» о государственном значении специально женского рационального мыловарения и о настоятельной необходимости пропагандировать его во всех земствах Российской империи, дабы дать этой ­важнейшей отрасли государственного хозяйства возможно широкое распространение и полное применение. Обложенный и заткнутый ватой, обмотанный пуховым платком и окутанный мехами, он разъезжал в таком виде живой мумии по земским съездам и по своим знакомым — летом в старинном дормезе, зимой в закрытом возке, и всегда не иначе, как со здоровой, молодой мамкой, которая садилась с ним рядом и обязанность которой состояла в том, чтобы кормить его грудью, когда запросит, и обтирать ему потом губы. Не кушая почти ничего, кроме манной кашки, он уверял своих друзей, да и сам, по-видимому, был глубоко убежден, что женское молоко лучше всего поддерживает его силы и дает энергию пропагандировать на общественных съездах дорогое ему мыловарение.

Поговорив о высоком значении «ученых мыловарок» и вдосталь посочувствовав задачам и невзгодам «молодого поколения», он выходил на время из залы заседания или из гостиной добрых знакомых пососать грудь у своей мамки, все равно как отправляются люди покурить, и затем, если не засыпал на полчасика на ее груди, то всегда «возвращался к вопросу». Не только в уезде, но и в губернии все уже давно привыкли к тому, что без этих либеральных земских мощей и без их «мыловарения» не обходится ни одно собрание, и выходило даже так, что если какому-либо собранию желательно было придать особую помпезность или солидность, то оно казалось немыслимым без наличности сих земских мощей, которые как бы санкционировали его своим досточтимым присутствием. Поэтому все уже, так сказать, по преданию, относились к ним со знаками благодушно почтительного внимания, а за спиной не менее благодушно подсмеивались над «досточтимейшим младенцем» и его «соской».

Несколько позднее приехали еще земский врач местного участка Гольдштейн, земский провизор Гюнцбург и земские инспектора: сыроварения — Миквиц, технологии — Коган, лесоводства — Лифшиц и земский дорожный мастер Шапир. Все они приехали на одной тройке, наглядно изображая собой во время пути если не сельдей в бочке, то пучок цибулек в кошике, все являли собой совершенно либеральных и достаточно развязных жидочков, все, «как образованова люди», даже очень довольно «зачувствовали» делу народного просвещения, и все поэтому были встречены хозяином с живейшим восторгом, как лучшие друзья и приятели.
Для приезжающих гостей еще с утра были выставлены в буфетной комнате разные консервные закуски и домашние соленья и копченья, с целой батареей различных водок «собственного» завода Агрономского, а для барышень — чай с вареньем и бисквитами Алибера и целый поднос бутербродов с сыром и колбасой. Барышни успели уже «сокрушить» стакана по три чаю и поесть все бутерброды, а «деятели и сеятели» раза по три приложиться «с дорожки» к уёмистым рюмкам и рассказать при этом друг другу все новости и сплетни своего уезда, обсудить вчерашнюю интересную партию в винт у мирового, пересудачить отсутствующих друзей и знакомых, обругать и распять врагов, похвалить последнюю передовую «Голоса» и послать ко всем чертям ненавистного Каткова, перемыть бока администрации и правительству, уволить от министерства графа Толстого8 и словесно спасти погибающую Россию, с помощью, конечно, самой либеральной конституции и земства. Все это они уже совершили, как следует, даже выслушали мимолетом кое-что о спасительном для России значении мыловарения и сыроварения, и находились теперь в приятном раздумье — не дернуть ли, черт возьми, по четвертой, — а заседание учительского съезда, между тем, все еще не открывалось, и несчастные, всеми забытые сельские учителя, опасаясь при всем желании выпить в присутствии «начальства» даже по второй, чтоб не сомлеть неравно к началу заседания, уныло торчали в ожидании его рядком на стульях, или скучно бродили по зале, как сонные мухи в дождливый осенний день по оконным стеклам. Агрономский поджидал еще почетных своих гостей в лице председателя управы де Казатиса и уездного предводителя Коржикова, без которых ему не хотелось приступать к делу. Но вот, слава Богу, приехали наконец и они, да еще привезли с собой и третьего, тоже замечательного в своем роде субъекта.

То был Ермолай Касьянов Передернин, земский делец из «мужичков» — тех типичных «мужичков-простачков» и «самородков», какими обыкновенно хвастают квасные патриоты, когда хотят привести примеры «русской» смышленности, находчивости, удали, деловитости и т.п. «Мужичок» этот хоть и кажется «простачком», но всегда себе на уме и шельма преестественная, доточно знающая, где раки зимуют и как ловить их себе на пользу богобоязненным способом, так что пальца в рот ему не клади: благословясь, откусит. Ермолай Касьянов — красновато-рыжая, коренасто-приземистая фигура лет под пятьдесят, с красноватым лицом, которое от множества никогда не сходящих веснушек казалось тоже каким-то рыжим, — вышел в «деятели» из простых крестьян бабьегонского уезда, и не потому, чтобы его «тянул» кто-либо из «высоких» земцев, а просто сам по себе, благодаря своему «талану» и «планиде». Но выйдя «в люди», он остался верен своему крестьянскому обычаю и привычкам, по средам и пятницам неукоснительно рыгал редькой,9 ходил не иначе как в чуйке и смазных сапогах, что, однако, не мешало ему быть запанибрата со всеми земскими «деятелями» и уездными чиновниками, загибал «словца» и резал якобы по простоте «правду-матку», если находил это для себя выгодным, мужик плутоватый, мозговитый и дошлый, мастер на всякую изворотливую штуку, он от природы был тем, что называется тонкопродувной бестией, и потому очень ловко и весьма быстро пролез из простых «гласных» в «члены» земской управы, где и сделался в самом скором времени решительно необходимым, «золотым» человеком, так как в корень понимал сельские дела и порядки и разносторонне, а главное, практически знал свой уезд положительно лучше всех остальных сочленов. Без него не вершилось там никакое мало-мальски важное дело.

От земского пирога он откромсал на свою долю хотя и неказистую, но сытную краюшку, по части заведования вообще практическими делами управы и черными работами, вроде вывоза больничных нечистот, очистки выгребных ям и исправления дорог и мостов «подрядно-хозяйственным способом», то есть с подряда без торгов, причем сам же всегда являлся и подрядчиком, и наблюдавшим за производителем и производством работ, и расходчиком ассигнованных на них сумм, и уполномоченным от земства контролером над теми же суммами и работами. В результате всего этого у Ермолая Касьянова невесть откуда выросли в Бабьегонске один за другим два прехорошеньких домика и уже приторговывался третий, с банями и лавками и с помещением под «трактирное заведение с нумерами для приезжающих», как вдруг, за какие-то земские прорухи попал Ермолай Касьянов под следствие и был, по предложению губернатора, устранен пока что от должности. Казалось бы, полный конфуз и для него, и для «членов», но нет! — стыд не дым, глаза не ­выест, и так как Ермолай Касьянов в качестве дельца и сведущего человека был решительно необходим для председателя и остальных членов управы, ибо без него управа была как без рук, то на первом же экстренном земском собрании председатель, в обход губернаторского предложения и, так сказать, «в контру» и «в пику» администрации, добился от гласных «единогласного» признания Ермолая Касьянова «временно уполномоченным от земства при управе». Да мало того, еще назначили ему и содержание, в виде «благодарности» за якобы понесенные труды, и даже поднесли «выражение общественного сочувствия» в особом адресе. И вот таким-то образом, Ермолай Касьянов Передернин, первый друг и приятель всех «выдающихся» бабьегонских земцев, продолжал фактически оставаться членом управы и ворочать делами по-прежнему, даже и в ус себе не дуя насчет следствия, в полной уверенности, что так или иначе, а уж непременно выкрутится. И все были уверены в том же.

Войдя в залу, он первым делом трижды перекрестился на передний угол, хотя там и не обреталось никакого образа, а затем, с радостными восклицаниями и распростертыми объятиями, как нежданный, но достолюбезный гость, был встречен хозяином, и пустился лобызаться в обе щеки, начиная с Агрономского и переходя поочередно в объятия каждого из своих управских друзей и земских приятелей, не исключая и досточтимейшего Нестора Модестовича Пихимовского, тоже подставившего ему для прикладывания свои крымские яблочки. Его наскоро пригласили в буфетную «догнать» вместе с де Казатисом и Коржиковым ранее прибывших гостей насчет «подкрепления», и так как теперь все «почетные» были в сборе, то оставалось только не очень уже длить догоночную закуску и неизбежное при ней земское празднословие.


1 Кашлатый — патлатый, косматый, всклоченный. [Прим.ред.]

2 Self-government (англ., фр.) — самоуправление [Прим.ред.]

3 Диффамировать — публично опозорить (от лат. diffamare — бесславие) [Прим.ред.]

4 Как у ребенка (фр.) [Прим.ред.]

5 Фита (Ѳ, ѳ) — буква церковнославянской кириллицы. [Прим.ред.]

6 Герцен и Огарёв — публицисты, революционеры, с детства близкие друзья, еще в юности под впечатлением от восстания декабристов принесли клятву посвятить жизнь борьбе за свободу. Спасаясь от преследования властей Герцен с женой эмигрировал. В 1849 Николай I арестовал всё имущество Герцена, но банкир Ротшильд пустил в ход свое влияние и добился снятия императорского запрещения. В Лондоне Герцен основал «Вольную русскую типографию» для печатания запрещённых изданий, затем был вынужден перевести ее в Швейцарию. Жена Герцена влюбилась в его друга, и захотела «брака втроем», после чего образовалась небольшая «коммуна» — две семейные пары стали проживать в одном доме. Через некоторое время жена Герцена родила от его друга дочь, и Герцен потребовал от «друзей семьи», чтобы они от них съехали. В международном революционном сообществе Герцена осуждали за то, что он подверг жену «моральному принуждению» и воспрепятствовал её счастью с любовником.
Огарёв же отличился тем, что еще до отмены крепостного права освободил своих крестьян и пытался завести коммунистическое хозяйство: построил винокуренный завод и писчебумажную и суконную фабрики. На этом он разорился, от миллионного состояния осталось только имение. Первая жена ушла от него к любовнику и по совету Некрасова отсудила последнее имущество — имение Огарёво. Разорённый Огарёв со второй женой эмигрировал, вместе с Герценом возглавлял «Вольную русскую типографию», участвовал в создании тайного революционного общества «Земля и воля», вместе с Герценом спонсировал С.Нечаева — ему дважды выдавали крупные суммы денег из т.н. «Бахметьевского фонда» на дело революции. Вторая жена Огарёва увлеклась его лучшим другом Герценом, и все трое стали жить вместе. Жена Огарёва пыталась воспитывать детей Герцена и родила ему еще троих детей, которые официально считались детьми Огарёва. Огарёв с горя начал спиваться, у него возобновились приступы падучей (эпилепсии), которыми он страдал с детства. После окончательного разрыва со второй женой сошёлся с проституткой, стал воспитывать её сына. Жил на пенсию, назначенную Герценом, и периодические выплаты от сестры. Во время очередного припадка упал в канаву и повредил спину, умер на руках проститутки. В православии эпилепсия считается беснованием, и сей род, по евангельской притче, изгоняется лишь молитвою и постом (Мф.17:14-21) [Прим.ред.]

7 Рамолисмент — расслабленность, маразм. [Прим.ред.]

8 Д.А.Толстой — министр народного просвещения 1866-1880. В 1871 провёл реформу среднего образования, заключавшуюся во введении в учебные программы больших объёмов математики вместе со значительным усилением преподавания латинского и греческого языков в гимназиях. Стремился воспрепятствовать распространению «революционной заразы», поэтому одной из его целей было создание для студентов таких условий обучения, чтобы у них не возникало необходимости в поездках в европейские университеты. Для этого предпринимал серьёзные усилия по созданию и надлежащему оснащению исследовательских лабораторий в российских университетах. [Прим.ред.]

9 У православных среда и пятница — постные дни.


Предыдущая страница * Содержание * Следующая страница