XXVIII. Мин гошо маим — Так суждено свыше

Не избег погрома и дом Соломона Бендавида, даже подвергся ему одним из первых, благодаря своей близости к центру города в одной из лучших улиц.

Ничего не зная и не подозревая о происходящем в городе, старик оставил больную только что заснувшую жену на попечение старой родственницы-приживалки и одной из служанок, а сам на цыпочках удалился в свой кабинет, чтобы разобраться в ворохе доставленных ему Каржолевских документов. Он был удручен двойной скорбью: и по внучке, и по жене, у которой последствием вчерашнего нервного удара оказался паралич всей правой половины тела. Окосневший язык ее и наполовину скосившиеся губы уже не могли произносить слов, а лепетали лишь какие-то невнятные звуки, похожие больше на мычанье; но левая рука сохранила еще слабую способность движения. Доктор Зельман, навестивший больную вчера еще раз вечером, утешал старика, что это-де хороший признак, — все-де ничего, бывает и хуже, да проходит, а тут, с Божьей помощью, электричество да поездка на воды еще так поправят почтенную фрау, что она и до ста лет доживет, пожалуй. Но в душе доктор Зельман не верил собственным словам и утешал рабби Соломона лишь для того, чтобы поддержать в нем надежду и необходимую бодрость духа.

Старик, между тем, и сам видел, что дело плохо, но старался верить обнадеживаньям доброго доктора. — «Никто как Бог», думал он. — «Захочет спасти и спасет, как спасает других». Сегодня утром показалось ему, как будто старухе несколько лучше, как будто взгляд ее стал яснее и бодрее, даже на его утренний привет постаралась она ответить ему некоторым подобием улыбки, взяла свободною рукой его руку и поднесла к своим губам для поцелуя, и держала ее, не выпуская, пока, наконец, не заснула. Рабби Соломона это очень обрадовало, так как почти всю ночь она провела без сна, лежа недвижимо с открытыми глазами. Воспользовавшись минутами этого отдыха, он ушел в кабинет, приказав дать ему знать, как только жена проснется. Он сам тоже нуждался в отдыхе, но… это успеется, — думалось ему, — это после; организм его так силен, что выносил до сих пор всякие передряги, — авось, и теперь не крякнет… Подождем сперва доктора, что доктор скажет, тогда и отдохнем, если все будет ладно.

Засев за письменный стол, рабби Соломон мало-помалу так погрузился в разбор документов и сведение по ним счетов, что не обратил и внимания на глухо доносившийся с улицы отдаленный, необычный гул, который между тем постепенно становился все ближе и ближе. Он тогда только откинулся в недоумении от стола, когда послышалось хлопанье спешно затворявшихся в его доме ставень, и когда они одна вслед за другой захлопнулись и в кабинете, внезапно оставив его в темноте. Не понимая, что могло бы это значить, и негодуя, кто осмелился таким шумом нарушить покой жены, он пошел сам справиться у дворника, но уже в кухне наткнулся на только что вбежавших туда двух своих приказчиков, которые в совершенно растерянном, смятенном виде объявили ему, что в городе бунт, христиане грабят и режут евреев. Не успел рабби Соломон распорядиться, чтобы спустить с цепи дворовых собак и подпереть изнутри кольями ворота и двери подъезда, как послышался страшный стук разбиваемых с улицы ставень, и вслед за тем в кухню быстро вошла перепуганная родственница-приживалка:

— Рабби, Бога ради, ступайте скорее… Там что-то ужасное… К нам кто-то ломится в парадные комнаты, в ваш кабинет…

— Балбосте очень дурно… Скорее к балбосте! — кричала, между тем, бежавшая из внутренних покоев служанка.

Бендавид бросился в спальню, к жене. Неподвижная, бледная как смерть старуха с выражением страшного испуга, недоумения и ужаса в глазах глядела на него из своих белых подушек. Заплетавшийся язык ее как будто силился что-то сказать, но вместо того из захлебывавшейся глотки вылетало одно только булькающее хрипенье. Рабби Соломон, ­перемогая собственный испуг и волнение, заботливо и любовно припал к ее постели, взял ее руки и бормотал ­какие-то ободряющие и успокоительные слова, а сам отыскивал глазами на столике капли, прописанные на случай кризиса ­доктором. Помочь ему было некому. — Куда же, однако, девались обе эти дуры? Убежали, и не идет ни одна!

— Эй!.. Кто там!.. Подите же сюда скорее! — крикнул он в полный голос, но никто ему не отозвался. Он еще громче повторил свой призыв, — никто не идет. А между тем, в комнатах, выходивших на улицу, уже ­раздавался треск разлетавшихся рам и дребезжащий звон стекол… Прошло еще ­несколько ужасных мгновений, — и вслед за тем ­послышались неистово веселые, торжествующие крики «ура!» и грубый топот чьих-то многочисленных шагов в зале. Вот шаги приближаются… вот они разбредаются уже по соседним комнатам… Кажись, направляются сюда, в спальню. — Рабби Соломон подбежал к двери и только что успел запереть ее на ключ, как чья-то рука стала сильно дергать с той стороны дверную ручку. Вслед за этим раздались удары дубин и камней в самую дверь, от которых она сотрясалась и трещала. Старик схватился за тяжелый старинный шкаф и изо всех сил надрывался, чтобы передвинуть его в самую дверь и тем загородить вход грабителям. Но громоздкая вещь туго поддавалась его усилиям. Видя, что одному не справиться, он бросил, наконец, этот напрасный труд и — будь что будет! — кинулся к жене. Умирать, так уж вместе!.. И со словами: «Сарра! Милая!.. Никто как Бог! Его святая воля!» — он припал к ее груди, как бы стараясь и тут еще охранить её и успокоить.

Но Сарра ответила на его порыв каким-то странным, неестественным спокойствием. Он пристально заглянул в ее глаза, дотронулся до ее лба рукой, — все то же неподвижное, мертвое спокойствие. Перед ним лежал уже труп, с лица которого как бы сбегала какая-то тень, оставляя по себе восковую желтизну и застывающее во всех чертах выражение какой-то серьезной, недосказанной мысли.

Старик поднялся на ноги и, став у изголовья, вполголоса начал читать Виддуй,1 — отходную.

С треском распахнулась, наконец, выломанная дверь, — и в комнату ворвались два-три громителя. Рабби Соломон даже не дрогнул, даже не взглянул на ниx. Глаза его были устремлены на лицо жены, губы лепетали слова молитвы.

Пораженные столь неожиданным зрелищем, громители остановились на полушаге, точно что отшатнуло их назад, и замерли в безмолвном смущении. Присутствие только что совершившейся смерти, незримо-таинственное, как бы чувствовалось еще в этой комнате и обвевало находящихся в ней своим тихим веянием. А вместе с тем невольно также поражало и это величавое спокойствие старика-еврея. Этот, видимо, их не боялся и готов был умереть от их руки хоть сию минуту, так же спокойно, как стоял, не сопротивляясь и не моля о пощаде.

Громители тихо и молча попятились назад. В это время несколько человек, веселой гурьбой проникших в смежную комнату, с шумом и гамом готовы были уже идти и в спальню, как один из присутствовавших здесь «кацапов» остановил их предупреждающим движением руки:

— Нишкни, ребята!.. Не ходи сюда, здесь мертвец лежит.

Бесшабашное настроение гурьбы разом упало, как бы рухнуло.

— Мертвец?.. Где мертвец? — слышались среди нее недоумевающие вопросы, но тон их был уже не буйно веселый, а какой-то опешенный, точно бы все эти люди вдруг опомнились, отрезвились от чада своих безобразий. После этого некоторые из них входили из любопытства в спальню, и, посмотрев, какой такой мертвец, и постояв там с минутку, безмолвно удалялись осторожными шагами.

— И в самом деле, мертвец… Ну его, ребята!.. Оставим.

— А и справди, що так. Не ворушь его, хлопци! Ходьмо липий до сосида, — там багацко добра, — знайдемо що робыти.

— Як до сосида, то-й до сосида, нехайдак… Гайда, братики-соколыки!
И гурьба спокойно направилась вон из комнаты. Некоторое время после этого слышались еще топочущие шаги, вместе с треском, шумом и возней, в зале и в кабинете, где остальные люди той же партии доканчивали еще свою работу. Но вскоре стихло все и там. Громители покинули дом Бендавида.

Докончив Виддуй, старик сам закрыл веки над мертвыми глазами жены, сам задернул лицо ее простыней и тихо вышел позвать кого-нибудь из прислуги. Но ни в кухне, ни в людской не было ни души. Во дворе тоже нет. Все куда-то разбежались, попрятались; на окрик не отзываются. Он обошел все комнаты, — пусто… Повсюду следы страшного погрома.

Погром в Одессе, 1905.

В кабинете все шкафы разбиты, старинные редкостные вещи переломаны, драгоценные древние фолианты, все книги его дорогой библиотеки сброшены с полок и многие перерваны, ящики письменного стола взломаны и опустошены… Уцелел один лишь металлический несгораемый шкаф с секретным замком, где хранились все банковые билеты и важнейшие бумаги Бендавида. С этим мудреным тяжелым шкафом, как ни старались, ничего поделать не могли, — ни отворить его, ни взломать, и ограничились тем, что опрокинули его с досады на пол. Но зато все документы Каржоля, оставленные на письменном столе, увы! — исчезли. Ничтожная часть их валялась в мелких разрозненных клочках на полу, остальное пущено по ветру.

— Мин гошо маим — так суждено свыше, — тихо прошептал Бендавид, покорно склоняя голову. — Бог дал, Бог и взял, — да будет Его святая воля!..

И одинокий, покинутый всеми, он возвратился к телу жены своей.


1 Виддуй — сознание или покаяние в грехах, которое читается в смертный час.

Предыдущая страница * Содержание * Следующая страница