XXIII. Отъезд Каржоля

В этот же день вечером, спешно уложив свои чемоданы и рассчитавшись при помощи Блудштейна с домашней прислугой, граф Каржоль со своим датским догом в последний раз уселся в свою «собственную» карету, на козлах которой рядом с кучером поместился его излюбленный камердинер, и отправился на железную дорогу под конвоем все тех же двух своих «мучителей», Блудштейна и Брилльянта, которые следовали сзади него на извозчике.

На вокзале милейший и обязательнейший Абрам Иоселиович сам взял в кассе билеты прямого сообщения до Москвы — один первоклассный, для графа, другой — собачий, для его дога, и два третьего класса, для камердинера и еще для одного «человечка», — но этот последний уже, так сказать, «по секрету», как для графа, так и для слуги; затем сам сдал в багаж графские чемоданы, сам занял для его сиятельства удобное место в отдельном купе, сам расплатился с носильщиками и даже сам приглядел, как рабочие при содействии графского камердинера усаживали и подпихивали датского дога, не желавшего лезть в собачью конуру за решетку.

А рабби Ионафан между тем издали следил за самим Каржолем, который равнодушно с фланирующим видом человека, приехавшего от нечего делать развлечься на вокзал, прогуливался по платформе. Пять тысяч рублей, приобретенные ценой подписи пятидесятитысячного векселя, лежали теперь в его бумажнике, и это обстоятельство значительно способствовало внутреннему успокоению графа. Он был уверен, что и с такими маленькими деньгами не только не пропадет, но в конце концов даже восторжествует над всем Украинским кагалом. Хотя в душе и было ему очень досадно и больно, что дело, начатое им столь ловким и блестящим образом, затягивается на неопределенное время благодаря такой неожиданной случайности, как эта скупка векселей, но нечего делать, приходится пока уступить. Он уступает, но в душе далеко не отказывается от своего стратегического плана. Уступка его лишь временная, — в этом он сам твердо уверен, или, по крайней мере, ему так кажется, будто это и в самом деле уверенность. Принимая на себя равнодушно-спокойный вид, граф сознавал, что иначе ему нельзя, что надо казаться спокойным, как бы на высоте своего всегдашнего положения, «faire bonne mine a mauvais jeu»1 для поддержания собственного «престижа», тем более, что на вокзале встретилось ему ­двое-трое знакомых, один из которых даже спросил его, не едет ли он куда-нибудь, и куда именно? Граф отвечал, что получил сегодня телеграмму, вследствие которой ему необходимо экстренно съездить в Москву по одному важному делу, но что едет он совсем налегке, так как рассчитывает через несколько дней вернуться. Сказано все это было таким естественным тоном, что для знакомых не осталось никаких причин усомниться в истине слов Каржоля.

Между тем рядом с наблюдавшим за ним Брильянтом, стоял родной племянник Блудштейна, молодой еврейчик в «цивильном», т.е. общеевропейском костюме, с дорожной сумкой через плечо, и этому еврейчику, не спуская глаз с Каржоля, ламдан наскоро, но внушительно передавал на еврейском жаргоне некоторые инструкции и наставления. Еврейчик, отъезжавший как бы по собственным делам, должен был отконвоировать Каржоля до самой Москвы, не подавая ему, однако, и тени подозрения, что он за ним наблюдает, но в то же время зорко следя на каждой станции, чтобы граф не вздумал дать стрекача куда-нибудь в сторону в пределах края. В этом случае соглядатай должен следовать за ним и тотчас же известить о сем Блудштейна по телеграфу. Для наиболее удобного, так сказать, ежеминутного наблюдения, надо непременно сесть в один вагон с графским человеком, и как можно ближе к сему последнему, вступить с ним в случайный разговор и постараться выведать, что можно, о планах и намерениях его барина. В Москве еврейчик точно так же должен не упускать Каржоля из виду, остановиться, по возможности, в одной с ним гостинице, в наиболее дешевом, конечно, номере, и вообще тайно следить за ним повсюду, пока, наконец, граф не осядется вполне в каком-либо определенном пункте, где можно будет устроить дальнейшее негласное наблюдение за ним посредством кого-нибудь из тамошних местных евреев. Только в этом случае еврейчик будет вправе считать свою миссию оконченной. Паспорт соглядатая давал ему право на пребывание вне черты еврейской оседлости,2 — стало быть, с этой стороны насчет полицейских придирок он мог быть вполне спокоен, а деньги на путевые и прочие расходы были в достаточном количестве вручены ему на вокзале дядюшкой Блудштейном за счет Бендавида. Таким образом предупреждение, сделанное сегодня Каржолю «милейшим» Абрамом Иоселиовичем, о том, что, где бы он ни был, еврейский глаз всегда будет следить за ним, — очевидно, не было одной лишь фразой, угрожающей впустую. Еврейская «полиция вне полиции» и в этом случае, как всегда, оставалась на высоте своего особого назначения в Израиле.

Купе первого класса, XIX век.

По второму звонку граф спокойно вошел, в сопровождении того же Абрама Иоселиовича в занятое им купе, где Абрам Иоселиович передал ему с рук на руки билет с квитанцией от багажа, а так как это случилось в присутствии одного из знакомых графа, тоже отъезжавшего куда-то поблизости, то даже простился с его сиятельством самым любезнейшим образом, пожелав ему всякого благополучия «ув его путю». Глядя на это, посторонние люди могли бы подумать себе, что, без сомнения, у Каржоля с Блудштейном какие-нибудь дела, и что Блудштейн состоит у него даже на маленьких дружеских послугах, как у такого гросс-пурица.3

Музейный экспонат: спальные приспособления вагона 3 класса.

В то же самое время еврейчик-соглядатай вслед за графским камердинером юркнул в соседний вагон третьего класса, — и по последнему звонку поезд медленно тронулся с места. Абрам Иоселиович стоял на платформе и, приподняв свой «петерзбургский цилиндер», как самый цивилизованный еврей, «деликатно» посылал Каржолю приятные улыбки и прощальные поклоны, тогда как остававшийся поодаль Ионафан-ламдан выразительно грозил пальцем высунувшемуся в окошко еврейчику, — дескать, смотри же ты мне, гляди в оба!

С вокзала оба они полетели к Бендавиду сообщить радостную весть, что шейгец Каржоль уже благополучно сплавлен из Украинска под надежным надзором, и Абрам Иоселиович передал при этом старику последний пятидесятитысячный вексель графа, сделав на нем передаточную надпись.


1 Сделать хорошую мину при плохой игре (фр.) [Прим.ред.]
2 Черта постоянной еврейской оседлости была определена в 1791 указом Екатерины II после Второго раздела Речи Посполитой, когда её восточные территории, вместе с местным иудейским населением, отошли к Российской империи. До царствования императора Александра II никто из иудеев в России не имел права на постоянное жительство вне черты оседлости. 16 марта 1859 года был издан высочайший указ, благодаря которому запрет не распространялся на купцов первой гильдии. С 19 января 1879 года право повсеместного жительства было предоставлено евреям, окончившим курс высших учебных заведений, в том числе и медицинских; аптекарским помощникам, дантистам, фельдшерам и повивальным бабкам; изучающим фармацию, фельдшерское и повивальное искусство. Запрет на проживание вне черты оседлости не распространялся на отставных нижних чинов, поступивших на воинскую службу по рекрутскому набору (кантонистов) и на цеховых ремесленников (вместе с ними разрешалось жить и их семьям). Желающим эмигрировать (уехать на ПМЖ за границу) не чинилось никаких препятствий. Всем остальным черту оседлости разрешалось покидать на срок не более шести недель. В том случае, если иудей принимал православие или лютеранство, все ограничения с него снимались. Черта оседлости была отменена в 1917. [Прим.ред.]
3 Гросс-пуриц — большой барин.

Предыдущая страница * Содержание * Следующая страница